— Потому что боялась: вам тут же сообщат.
— Мне? — Марина будто не сразу поняла.
— Да. Именно вам.
— С какой стати?
Максим наконец поднял глаза. В его лице не было ни дерзости, ни заискивания — только тяжёлая обязанность произнести то, что никому не хочется слышать.
— Потому что она вас боится.
Фраза не хлестнула по лицу. Она просочилась внутрь почти бесшумно, как ледяная вода под щель двери. Марина даже не успела вспыхнуть. Сначала в ней поднялось недоверие — плотное, упрямое.
— Это она вам сказала?
— И не один раз.
— Давно вы с ней знакомы?
— Достаточно давно.
— Достаточно для чего? Чтобы вмешиваться туда, куда вас никто не звал? В нашу семью?
— А вы правда считаете это посторонним делом, если человек ночами сидит на чужой кухне и не может заставить себя вернуться домой?
Марина так сжала ремешок сумки, что пальцы побелели. Суставы отозвались привычной тупой ломотой, но она даже не разжала руку.
— Она совершеннолетняя. Если её что-то не устраивало, могла сказать мне открыто.
— Она говорила.
— Когда?
— Когда просила не звонить ей через каждые два часа. Когда просила не появляться без предупреждения. Когда сказала, что хочет переехать.
— Куда переехать? — голос Марины стал резче.
Максим отвёл взгляд. И в этот миг она с неприятной ясностью поняла: главный разговор уже случился. Только без неё. Все решения, все маленькие шаги в сторону, все отдаления — всё это давно произошло где-то рядом, пока она продолжала быть уверенной, что остаётся главным человеком в жизни дочери.
— Она съехала ещё… — он запнулся, словно число само по себе было предательством. — Недавно. Сняла комнату. Собиралась сказать вам позже.
Марина услышала не срок. Она услышала другое. Съехала. Комната. Позже. Каждое слово падало отдельно, тяжело, будто отламывалось от чего-то большого.
— Значит, она жила где-то, а я ничего не знала.
— Она пыталась вам объяснить. Но вы сразу начинали про деньги, документы, безопасность, хозяев, договор. В какой-то момент ей стало легче просто молчать.
Сквозняк скользнул по лодыжкам. За дверью с грохотом прокатили каталку. Марина вдруг почувствовала, как у неё пересохли губы.
— Я о ней заботилась.
— Да, — тихо сказал Максим. — Только в вашей заботе ей не хватало воздуха.
Через несколько минут её нашла Оксана. Приоткрыла дверь, взглянула коротко и устало:
— Пять минут. И без сцен.
Марина ничего не ответила. Просто пошла следом по коридору, залитому слишком белым светом. Стены казались неправдоподобно чистыми, будто здесь любая лишняя эмоция сразу становилась заметной и неуместной. Она проходила мимо чужих курток, наброшенных на спинки стульев, мимо пакета с яблоками у стены, мимо мужчины, уснувшего сидя, с запрокинутой головой. У каждого здесь было своё ожидание. И своё бессилие.
Алина сидела на кровати, поджав колени к груди. На ней был серый худи, лицо казалось почти прозрачным, ногти были обкусаны до болезненной красноты. На тумбочке лежал телефон — тот самый, в светлом чехле с трещиной. И почему-то от вида этой знакомой вещи Марине стало тяжелее, чем от бледности дочери. Чехол она узнала сразу. А вот человека перед собой — будто уже не до конца.
Алина подняла голову. Не улыбнулась. Не расплакалась. Только едва заметно выпрямилась, словно заранее готовилась держать оборону.
— Привет, — сказала Марина.
Собственный голос прозвучал чужим.
— Привет.
Между ними оставалось всего несколько шагов. И расстояние, которое нельзя измерить шагами.
— Как ты?
Алина тихо усмехнулась — почти без звука.
— Хороший вопрос.
Марина шагнула ближе, но тут же остановилась. Ей хотелось поправить дочери ворот, убрать прядь волос за ухо, потрогать лоб, спросить, что сказали врачи. Но руки так и остались висеть вдоль пальто.
— Почему ты не отвечала на звонки?
— Потому что не хотела.
— Я с самого утра…
— Я знаю.
Ответ был коротким и глухим, как щелчок закрывающегося замка.
На тумбочке стоял пластиковый стакан с водой. Рядом валялась тонкая резинка для волос. Обычные мелочи, почти незаметные, но именно они делали происходящее не больничным эпизодом, а чем-то невыносимо личным.
— Мне сказали, ты назвалась не своим именем, — выговорила Марина. — Зачем?
Алина провела большим пальцем по краю одеяла. Потом посмотрела прямо на мать.
— Чтобы у меня было немного времени.
— От меня?
— Да.
И в этот момент всё вокруг будто замедлилось. Марина услышала не только ответ — она вдруг увидела всё, что стояло за ним. Как в последние месяцы Алина говорила быстрее обычного, словно заранее отражала удар. Как не оставалась на чай. Как держала рюкзак на плече, будто собиралась уйти в любую секунду. Как её «нормально» перестало быть ответом и стало стеной. Всё это было. Просто Марине казалось: если не произносить вслух, значит, проблемы нет.
— Я тебе враг, что ли? — спросила она почти шёпотом.
Алина опустила ноги на пол и села ровнее.
— Нет. Поэтому и хуже.
— Я не понимаю.
— Ты не умеешь просто быть рядом. Ты сразу начинаешь всё исправлять. За меня. Вместо меня. Обо мне — но без меня.
Марина машинально открыла сумку. Там лежала папка, аккуратно сложенные бумаги, список телефонов, которые могли понадобиться. Жест был настолько привычным, что она осознала его только на середине. Алина тоже заметила. Уголок её рта едва дрогнул.
— Вот, — сказала она. — Видишь? Ты и сейчас пришла не ко мне. Ты пришла с документами.
Пальцы Марины застыли на замке сумки. Ладонь вдруг стала холодной.
— Я подумала… вдруг пригодится.
— Тебе всегда кажется, что без тебя никто ни с чем не справится.
Марина медленно закрыла сумку.
За дверью негромко позвали медсестру. Где-то в коридоре раздался смех — случайный, неуместный и оттого особенно живой. Лампа над кроватью едва слышно гудела.