— Кого теперь только в дом не приводят, — произнесла Наталья Павловна сухо, даже не пытаясь смягчить голос.
Валерия тогда сидела за полированным столом и изо всех сил делала вид, что не услышала презрения. Квартира пахла свежевыстиранным бельём, чистотой и каким-то чужим, давящим порядком. На стене висели часы с кукушкой — их, похоже, давно никто не заводил, они служили просто украшением. На полу лежали ковры, в столешнице отражался свет лампы, а каждая вещь будто знала своё место.
— Так кем вы работаете, Валерия? — спросила Наталья Павловна без улыбки. Не поинтересовалась, как она добралась, не спросила, не устала ли с дороги.
— В бухгалтерии, — ответила Валерия. — И ещё учусь заочно. Хочу со временем стать главным бухгалтером.
— Учишься, — протянула будущая свекровь, словно пробовала это слово на вкус. — Ну что ж. Хотя с таким усердием, как у вас, далеко не уйдёшь.
Чашка в руках Валерии была горячей, фарфор жёг пальцы, но она упрямо не выпускала её и старалась не показать, как больно задели эти слова.
С Виктором Сергеевичем, будущим свёкром, всё оказалось не легче. Он был пенсионером, гордо носил звание ветерана труда, полжизни проработал в энергосбыте и, казалось, навсегда сросся с двумя привычками: требовать идеального порядка и презирать всё, что сам называл хаосом. За ужином он почти не разговаривал. Лишь в самом конце поднял на Валерию тяжёлый, долгий взгляд, а потом повернулся к сыну:
— Ну что, сынок. Ещё не наигрался?
Ответа не последовало. За столом повисла такая тишина, что слышно было, как где-то в соседней комнате щёлкнула батарея.
А началось всё совсем иначе — с обычной апрельской пятницы и вечерней электрички из Киева в Фастов. Полтора часа дрожи, скрипа и раскачивания вагона. Пассажиры вокруг смотрели в телефоны, а он один стоял у окна и разглядывал дома, пустые дворы и голые берёзы так внимательно, будто впервые ехал этим маршрутом.
Через несколько остановок поезд резко качнуло, и мужчина невольно ухватился за её сумку. Так Валерия узнала, что его зовут Андрей.
— Простите, — сказал он смущённо. — Я сегодня весь день будто не в себе.
— Ничего, бывает, — ответила она и уже потянулась за наушниками.
Но он улыбнулся так открыто и неловко, что надевать их вдруг расхотелось.
Ей было двадцать девять. Пять раз в неделю она ездила по фастовскому направлению: утром — в Киев, на работу в небольшую фирму, где трудилась бухгалтером, вечером — обратно. Жила с матерью в Фастове, в старом доме с тонкими стенами, где по ночам можно было расслышать даже кашель соседа в туалете.
Андрею было тридцать четыре. Он жил в Киеве и в тот день ехал на выходные к тётке. Говорил он много, но о себе почти ничего не рассказывал. Зато расспрашивал Валерию о любимом чае, о книгах, о том, как она проводит субботы и воскресенья. Её знакомые обычно таким не интересовались — то ли не считали нужным, то ли просто не догадывались.
Позже Андрей проводил её до подъезда и остановился, будто внезапно растерялся.
— Можно я ещё раз скажу, что рад нашему знакомству?
И сказал. Стоял на ветру, краснел от смущения, произносил самые простые, почти банальные слова, но в этом почему-то было столько трогательной искренности, что Валерия долго потом вспоминала тот вечер.
Спустя месяц она уже точно понимала: влюбилась. Не легкомысленно, не от скуки, а по-настоящему. Перед сном перечитывала его сообщения, ждала пятниц не потому, что заканчивалась рабочая неделя, а потому, что Андрей снова должен был приехать.
— Переедешь ко мне, — однажды сказал он, ласково проводя рукой по её затылку. — Здесь у тебя всё равно нет будущего, Валер. Я же вижу.
Она смотрела на него и думала только одно: да, наконец хоть кто-то это заметил.
Вот только Валерию никто не предупредил, что за любовь однажды предъявляют счёт. Не сразу. Без громких слов. Просто ставят перед фактом — и ждут, когда ты начнёшь платить.