Сначала этот счёт пришёл не в виде скандала. Наталья Павловна просто поправила салфетку — медленно, тщательно, за самые уголки, будто укрывала тяжёлобольного и боялась сделать лишнее движение.
В электричке Валерия почти не разговаривала. Всю дорогу она смотрела в тёмное окно, где отражались чужие лица и редкие огни станций. Андрей сжимал её ладонь, что-то шептал, пытался успокоить, но слова проходили мимо. В голове стучала одна мысль: второй раз она этого не переживёт. Просто не выдержит.
Осенью они расписались. Без торжества, без ресторана, без громких тостов. В загсе рядом с ними стояли двое Андреевых однокурсников и её мама, приехавшая в своём лучшем платье, с аккуратно уложенными волосами и такой счастливой улыбкой, что у Валерии защипало глаза. Родителей Андрей не позвал. Впрочем, они и не собирались приходить. От них пришло короткое сообщение: «Не одобряем. Умываем руки». Четыре сухих слова вместо благословения.
Поначалу наступила тишина. Съёмная однокомнатная квартира на Дарнице, клетчатые занавески, Андреевы смены до девяти вечера. Валерия обживала это маленькое пространство как могла: нашла на OLX подержанную стиральную машину, вымыла шкафы, приклеила на стекло бумажные снежинки — просто чтобы по утрам видеть перед собой хоть что-то, кроме низкого серого неба.
Зима прошла глухо, будто под толстым слоем ваты. Андрей каждое воскресенье звонил матери. Закрывался в ванной, включал воду и минут тридцать говорил приглушённым, виноватым голосом. Валерия делала вид, что ничего не слышит. Так было легче обоим.
В апреле позвонила Наталья Павловна. Голос у неё был приторный, липкий, как дешёвая сгущёнка.
— Валерочка, я ведь помню, ты из Фастова? Значит, с землёй знакома. Вот и отлично. Рассаду надо высадить, грядки перекопать. Андрюша один не управится… Ты же приедешь, поможешь?
Валерия слушала и чувствовала, как холодеют пальцы. Не из-за грубости — грубости как раз не было. Пугала именно эта ласковость: мягкая снаружи и тяжёлая, давящая изнутри.
— Я подумаю, — ответила она и отключила вызов.
— Ты чего такая? — Андрей налил себе чай и обернулся к ней. — Мама же просто попросила.
— Андрей, она зовёт меня копать огород. Меня. Я бухгалтер, я каждый день по три часа трачу на дорогу и ещё учусь по вечерам.
— Ну съезди на часик, что случится? — Он пожал плечами.
И в этом движении было столько привычного, заученного подчинения, что у Валерии болезненно сжалось где-то под рёбрами.
Потом звонки стали регулярными. Раз в неделю Наталья Павловна находила новое поручение: постирать шторы, помыть полы, забежать в аптеку, потому что «спина прихватила», привезти что-нибудь из магазина. Валерия отвечала коротко, без объяснений, всё чаще устало отказывала. После каждого такого разговора Андрей замыкался до самой ночи. На его лбу появлялись глубокие складки — почти такие же, как у Виктора Сергеевича. Валерия смотрела на мужа и думала, что он медленно тухнет. Как мокрый пепел под дождём.
К маю её повысили: из обычного бухгалтера перевели в старшие. Зарплата выросла почти на треть, сверху дали квартальную премию. Казалось бы, можно было выдохнуть.
Но вскоре начались мелочи — такие тихие и неприятные, что от них холодело сильнее, чем от открытого крика.
Однажды Валерия вернулась с работы и увидела на холодильнике листок. На нём ровным, хозяйским почерком было выведено маркером: «Приучи себя. Полы — по средам». Она сразу сорвала бумагу и выбросила, но ночью так и не смогла уснуть. Лежала, слушала, как за стеной сосед скребёт чем-то железным, и снова и снова задавала себе один вопрос: зачем?
— Мама заходила, — спокойно объяснил Андрей, когда она спросила. — У неё ключи есть, на всякий случай.
Потом, помолчав, добавил уже с упрёком:
— Она, между прочим, расстроилась, что ты даже не позвонила поблагодарить.
Поблагодарить.