Её щедрость всегда была адресована только внукам. Мне же оставалось другое — тишина, игнор и место где-то на заднем плане. Будто я не человек, а приложение к кухне: сварить суп, убрать со стола, перемыть посуду и не мешать настоящей семье любить бабушку.
После обеда я стояла у раковины и мыла тарелки. Тамара Викторовна устроилась на стуле — на том самом, откуда недавно звонила Андрею. Её перстни негромко цокали по столешнице. Раньше этот звук казался мне обычной привычкой пожилой женщины. Теперь же каждый удар отдавался внутри неприятным напоминанием.
— Марина, — произнесла она, будто между делом, — я вот хотела с тобой обсудить. У детей через месяц каникулы. Я забрала бы их к себе на недельку. На дачу. Воздух чистый, речка рядом, ягоды пойдут. Им понравится.
Я аккуратно поставила вымытую тарелку в сушилку и медленно вытерла ладони о фартук.
— Я подумаю.
— А что там думать? — тут же оживилась она. — Детям только польза будет. Я же для них живу.
Вот эта фраза. «Я для них живу». Я уже слышала её — только в другом варианте, на записи. Там звучало совсем иначе: она собиралась забрать детей, потому что рядом с ней они якобы вырастут нормальными людьми, а не рядом «с этой». Голос тот же. Рот тот же. Те же кольца на пальцах. Только слова сейчас были подобраны мягче.
Я развернулась к ней лицом.
— Тамара Викторовна, вы на самом деле думаете, что я бездельница?
Она застыла. Перстни перестали стучать. На кухню опустилась такая густая тишина, будто кто-то набил помещение ватой.
— Что? — она моргнула. — Какая ещё бездельница? Марина, ты о чём сейчас?
— Просто уточняю.
Тамара Викторовна бросила быстрый взгляд на Андрея. Он сразу нахмурился.
— Марина, ты зачем это начинаешь?
— Ничего, — сказала я. — Забудьте.
Но я успела заметить. На одно мгновение лицо Тамары Викторовны побелело. Ещё через секунду она уже снова держала себя в руках. Натянула улыбку, повернулась к Софии, которая заглянула в кухню:
— Бабушка просто пошутила, солнышко. Всё хорошо. Иди, порисуй.
Только никто не шутил. И она прекрасно это поняла. Я видела, как изменился её взгляд. Только что в нём была сладость — и вдруг появился холод.
Через три дня Тамара Викторовна позвонила Андрею. Я была почти уверена, что так и будет. Камера всё ещё стояла на месте и продолжала работать. Каждый вечер, когда дети засыпали, я просматривала новые записи.
«Андрей, она что-то знает. Она спросила меня про бездельницу. Откуда она это взяла? Ты ей рассказал?»
«Нет, мам. Я ей ничего не говорил. Может, через стену услышала. Ты иногда громко разговариваешь».
«Это я громко?! Я шёпотом говорила!»
Шёпотом она не говорила. Камера прекрасно записала каждое слово.
Наступила пауза.
«Камера, — вдруг сказал Андрей. — Она же со звуком пишет. Я забыл».
После этого воцарилось молчание. Долгое. Я даже сосчитала — двенадцать секунд.
«Убери её, — наконец произнесла Тамара Викторовна. — Немедленно убери камеру».
«Мам, зачем? Пусть стоит. Она мне для развода нужна».
«Какого ещё развода?! Ты понимаешь, что она могла скачать записи? Она теперь всем покажет, что я говорила! Убирай!»
Он камеру не снял. Потому что устанавливал её вовсе не для того, чтобы контролировать мать. Он собирался следить за мной. А то, что говорила Тамара Викторовна, его не возмущало. Он ведь был с ней согласен. «Мам, я думаю. Пока присматриваюсь». Восемь лет он «думал». Восемь лет «присматривался».
Я дослушала запись до конца. Перед тем как закончить разговор, Тамара Викторовна сказала:
«Значит, так. В субботу я приду. И поговорю с ней спокойно, по-нормальному. Только пусть попробует сунуть мне эти записи — я ей такое устрою. Я мать. У меня есть право».
Право у неё, значит, есть. Семьдесят два года, кольца на каждом пальце и интонация районного прокурора. Что ж. У меня тоже есть право.
Андрей вернулся домой вечером. Поел почти молча. Потом посмотрел на камеру. Затем — на меня.
— Ты записи с камеры смотрела?
Я оторвалась от ноутбука и подняла на него глаза. Без раздражения. Без испуга.
— Какие записи?
— С кухни. С камеры.
— Андрей, ты поставил её, чтобы наблюдать за мной. Я даже пароля от твоего приложения не знаю.
Это была правда только наполовину. Пароль он мне не давал. Но я его подобрала. Андрей об этом не знал и проверять не стал. Потому что проверить — значит признать: на записях есть то, что ему очень не хочется обсуждать.
— Ладно, — буркнул он. — Забей.
«Забей» — его любимое слово. Забей на замечания. Забей на маму. Забей на то, что тебя за спиной поливают грязью. Восемь лет подряд я слышала это «забей». Нет, Андрей. Больше не забью.
В субботу Тамара Викторовна пришла ровно в десять утра. На целый час раньше, чем обычно. Без пирожков, без конфет, без привычной показной улыбки. Губы сжаты в тонкую линию, спина прямая, кольца поблёскивают на пальцах.
Максим был дома — каникулы уже начались. Он сидел на кухне с планшетом. София тут же, за столом, увлечённо водила карандашами по альбомному листу. Андрей пил кофе и делал вид, что всё происходящее его не касается.
Тамара Викторовна опустилась на стул напротив меня. Положила ладони на стол и посмотрела тяжело, исподлобья.
— Марина, — начала она ровным, заранее приготовленным голосом. — Андрей сказал, будто ты меня в чём-то подозреваешь. Честно говоря, я не понимаю, о чём речь. Я столько сделала для этой семьи. Внуков люблю, как родных детей. Я ради них живу. А ты задаёшь мне какие-то странные вопросы.
Вот оно снова. «Ради них живу». Уже в третий раз при мне. А на записи было совсем другое: она собиралась забрать детей, потому что при ней они станут людьми, а не при «этой».
Я перевела взгляд на Андрея. Он смотрел в кружку. Как обычно — в кружку, в тарелку, в телефон. Куда угодно, лишь бы не смотреть мне в глаза.