годами. Просто я до этого не слышала этих разговоров.
Я снова запустила запись. Андрей говорил уже тише, будто оправдывался:
— Мам, я пока думаю. Наблюдаю. Камеру ведь не просто так поставил.
— Вот и правильно, сынок. Собирай всё, что может пригодиться. К юристу сходил? Нужно сделать так, чтобы дети с тобой остались. Она же пустое место. Ни своего жилья, ни машины. Да и хозяйка из неё никакая.
Да, квартиры у меня не было. Машины тоже. Мы жили в жилье Андрея. Только вот ремонт в этой квартире делался не сам собой. Четыреста тысяч я вложила туда из своих накоплений — тех самых, что откладывала три года до свадьбы. Обои, плитка в ванной, кухонные шкафы, фартук, светильники. Всё это покупалось на мои деньги. Но Андрей, похоже, либо вычеркнул это из памяти, либо никогда не считал важным.
Я пролистала записи дальше. За четыре дня Тамара Викторовна появлялась у нас два раза. И каждый её визит повторялся почти по одному сценарию. Внукам — сладости, сыну — колбаса и заботливые вопросы. А потом звонок Андрею прямо с моей кухни. С того самого стула, на котором обычно сидела я. На фоне занавесок, которые я шила сама три вечера подряд, пока дети спали.
Вторая запись ударила ещё больнее.
— Андрей, она опять сидит без дела. Вообще ничего не делает. Я плиту протёрла — там грязь, смотреть страшно. Полотенце всё затасканное, пол липнет. Позорище. У нормальной женщины в доме такого быть не может.
Грязь. На моей кухне.
Я каждый день её мыла. Каждый. Утром протирала пол, вечером — плиту. Раковину чистила после каждой готовки. Стол вытирала по десять раз за день. А она проводила сухой тряпкой по и без того чистой поверхности и потом рассказывала сыну, какой у нас ужас и стыд.
За одну неделю она четыре раза обсуждала меня с моим мужем. Четырежды называла меня бездельницей, неряхой, никем. И ни разу — ни единого раза — не сказала этого мне в глаза. При мне Тамара Викторовна вела себя иначе. Молчала, поджимала губы, смотрела на тарелку с борщом и произносила:
— Нормально.
Для неё это было почти похвалой.
А с внуками она превращалась в другого человека. Голос сразу становился ласковым, мягким, будто кто-то щёлкал переключателем.
— Бабушка вас любит! Бабушка конфетку принесла! Бабушка у вас самая хорошая!
София её обожала. Бежала навстречу, висла на шее, целовала руки, трогала блестящие кольца на пальцах. Тамара Викторовна гладила внучку по волосам и улыбалась — широко, тепло, почти искренне. Хотя теперь я уже не понимала, где у неё искренность, а где роль.
Я перекинула четыре записи себе на телефон. Потом сняла наушники, легла в кровать и уставилась в потолок. В квартире было темно и тихо. Только холодильник негромко гудел на кухне.
Четыреста тысяч, вложенные в чужую квартиру. Восемь лет, за которые вместо «спасибо» я слышала только сухое «нормально». Четыре записи с правдой, которую от меня тщательно прятали.
Я понимала: сейчас нельзя срываться. Нельзя рыдать, звонить Андрею среди ночи и кричать в трубку: «Как ты мог?» Нельзя устраивать скандал, пока у меня дрожит всё внутри. Нужно было выдержать паузу. Подождать. Дать им ещё одну субботу.
На следующее утро позвонила Тамара Викторовна. Голос у неё был сладкий, тягучий, как мёд, который липнет к пальцам.
— Марина, доченька, я в субботу зайду, хорошо? Пирожков детям испеку. Максим ведь с яблоками любит.
Доченька. Так она называла меня только в тех случаях, когда ей что-то было нужно. Чаще всего — свободный доступ к внукам. Или очередной плюсик в глазах Андрея.
— Конечно, Тамара Викторовна. Приходите.
Я отключила вызов. Руки уже не тряслись. Впервые за восемь лет у меня было знание, которого не было у неё. И оно странным образом согревало — как горячая кружка, зажатая в ладонях.
В субботу Тамара Викторовна пришла ровно в одиннадцать. На пальцах поблёскивали кольца, сумка была набита продуктами, а улыбка предназначалась исключительно Софии.
— София! Бабушка тебе пирожки испечёт! С яблоками, как ты любишь!
София сразу обняла её и уткнулась лицом в шерстяной жакет. Максим только кивнул из-за планшета, даже не подняв головы.
Андрей вернулся из командировки утром. Выглядел он помятым и раздражённым, будто почти не спал. Сел на кухне, налил кофе. Сначала посмотрел на камеру — она всё так же висела на своём месте. Потом перевёл взгляд на меня. Я не отвернулась.
К обеду стол был накрыт. Борщ, котлеты, салат из свежих огурцов и помидоров. Я готовила почти три часа. Свёклу запекала отдельно, как положено, в фольге, в духовке. Тамара Викторовна окинула стол взглядом, сжала губы и промолчала. В её исполнении это означало: «Сойдёт, хотя могло быть и лучше».
Мы расселись. Свекровь положила Софии еду, разрезала котлету на маленькие кусочки, подула на ложку с борщом, вытерла со стола крошечную каплю. Идеальная бабушка. Максим молча жевал, не отрываясь от телефона. Андрей ел, уткнувшись в тарелку.
— Марина, а ты сегодня чем занималась? — спросила Тамара Викторовна своим приторным голосом.
Я знала эту интонацию. Вопрос задавался не из интереса. Ей нужно было, чтобы при Андрее я сказала: «Работала». А потом она позвонит ему отдельно и произнесёт: «Опять сидела весь день, как обычно». Ловушка была старая, отработанная. Каждую субботу — одно и то же.
— Работала, — спокойно ответила я. — Квартальный отчёт закрывала.
— А-а, — протянула Тамара Викторовна и кивнула. — Ну, хорошо.
Это «хорошо» звучало не как согласие, а как приговор. Будто она говорила: «Рассказывай, рассказывай, я всё равно знаю лучше».
Потом она повернулась к Софии и тут же засияла:
— Хочешь, бабушка тебе новую курточку купит? Розовую, с кроликом. Красивую-красивую, прямо как ты.
София радостно захлопала в ладоши. Тамара Викторовна расплылась в довольной улыбке. Схема была прежней: внимание и подарки — детям, а мне доставалась роль невидимой прислуги.