— Конечно, я был бы против! — сорвалось у меня. — Ей всего шестнадцать. Какое ещё общежитие? Какой Днепр? В Полтаве, по-твоему, колледжей нет?
Елена сидела напротив за кухонным столом и смотрела на меня так, будто заранее знала каждое слово, которое я сейчас произнесу. За несколько минут до этого она молча положила передо мной два листа А4 и обычную синюю ручку. Бумаги оказались договором на проживание в студенческом общежитии. Внизу, в строке для законного представителя несовершеннолетней, уже была напечатана моя фамилия.
Не хватало только моей подписи.
Я отодвинул тарелку с ужином и уставился на документы.
— Что это вообще такое?
— Андрей, подпиши, — голос жены звучал ровно, почти без интонаций, словно она заранее отрепетировала эту фразу. — Заселение назначено на двадцать восьмое августа.
— Чьё заселение?
Елена подняла на меня глаза с таким выражением, будто я внезапно перестал понимать самые простые вещи.
— Юлии. Её приняли в днепровский колледж. На бюджет.
Кусок котлеты, который я жевал, вдруг стал сухим и безвкусным, будто опилки. Я с трудом его проглотил.
В июне Юлии исполнилось шестнадцать. Она только окончила девятый класс. За всю жизнь она ни разу не ночевала без нас дальше нашей старой дачи под Сумами.
— Когда она успела подать документы? — я пытался говорить спокойно, но голос всё равно выдал меня.
— В июне.
— В июне, — повторил я, глядя на календарь над холодильником. — А сейчас, если ты не заметила, конец августа.
— Ты бы не разрешил.
После моих слов Елена медленно опустилась на стул и положила руки на стол — одну ладонь поверх другой. Я слишком хорошо знал эту позу. Так она садилась всегда, когда заставляла себя не повысить голос.
За девятнадцать лет брака я научился читать её молчание лучше любых объяснений.
— Она сама этого захотела, — тихо сказала жена. — Ещё весной, в марте.
— С чего вдруг?
— Спроси у неё.
— Я у тебя спрашиваю, Елена. Ты её мать.
— А я тебе отвечаю: поговори с дочерью.
Я резко обернулся. В дверном проёме стояла Юлия. На ней была старая растянутая футболка, волосы после душа ещё не высохли, и редкие капли падали с концов прямо на линолеум. Я не понял, сколько времени она там стояла и какую часть разговора успела услышать.
Дочь подошла к столу, взяла второй экземпляр договора, пробежала глазами по строчкам и положила лист обратно — ровно по краю столешницы.
— Пап, я правда хочу туда поступить. Там программа сильнее.
— Сильнее чего именно?
Она опустила взгляд.
— Ну… в целом. Сильнее.
— Юль, это не ответ.
— Другого у меня нет.
Она развернулась и ушла в свою комнату. Дверь закрылась почти бесшумно, только замок мягко щёлкнул. Ни хлопка, ни истерики, ни подросткового спектакля.
И именно эта спокойная, взрослая тишина ударила по мне сильнее, чем если бы она швырнула дверь так, что со стены посыпалась бы штукатурка.
В тот вечер договор я так и не подписал. Ручка осталась лежать на бумагах до глубокой ночи, а Елена убрала её только под утро.
Я работаю наладчиком станков с числовым программным управлением на местном заводе. Смена у меня вторая: с трёх дня до одиннадцати вечера. С дочерью мы, по сути, пересекались лишь утром. Я пил крепкий кофе, она на ходу грызла бутерброд перед школой. Ещё оставались воскресенья, но и они давно перестали быть по-настоящему семейными.
Как и многим отцам, мне казалось, что собственного ребёнка я знаю.
В ту пятницу выяснилось: знаю я о ней только одно. Моя шестнадцатилетняя дочь скрыла от меня поступление в другой город, а моя жена спокойно ей в этом помогала.
Объяснений в голове было два, и оба мне не нравились.
Первое — Елена и Юлия решили, что без моего участия им будет проще дышать.
В марте у нас действительно был тяжёлый разговор. Юлия впервые принесла за четверть тройку по алгебре. Я тогда вернулся со смены вымотанный, злой на мастера и сорвался. Наговорил дочери лишнего.
Сказал, что она стала лениться. Что я в её возрасте уже подрабатывал и таскал тяжести. Что на репетиторов у нас лишних денег нет, зато на новый телефон, с которым она не расстаётся, средства почему-то нашлись.
Телефон, между прочим, подарила ей Елена на день рождения. Стоил он вовсе не тех безумных денег, о которых я тогда кричал. Но меня уже понесло, и остановиться я не смог.
Юлия выслушала всё молча. Не перебила, не заплакала, не стала оправдываться. Просто ушла к себе.
А я, дурак, решил, что воспитательная беседа прошла успешно и вопрос закрыт.
Похоже, закрыт он был только для меня.
Вторая версия появилась в воскресенье. Юлия оставила мобильный на кухонном столе, пока наливала себе чай. Экран вдруг вспыхнул, и поверх заставки высветилось сообщение:
«Денис: Ты ведь точно приезжаешь 28-го? Я встречу тебя на вокзале, с сумками помогу».
Через секунду дочь буквально влетела на кухню, схватила телефон, а я сделал вид, что меня внезапно крайне заинтересовал вид из окна.
Денис. Значит, всё-таки парень.
В голове что-то щёлкнуло и будто стало на своё место, как деталь в зажим станка. Шестнадцать лет, тайная переписка, гормоны, внезапная мечта об учёбе в Днепре и непреодолимое желание уехать из дома.
Вечером, когда квартира наконец затихла, я спросил Елену:
— Ты про Дениса знала?
Она подняла глаза от ноутбука.
— Про какого Дениса?
— Вот и я пытаюсь понять, про какого. Про того, который собирается встречать нашу дочь на вокзале и таскать её сумки.
Елена молча смотрела на меня несколько секунд. На миг мне даже показалось, что уголки её губ дрогнули, будто она чуть не рассмеялась от нервов, но тут же сдержалась.
— Андрей, — устало сказала она и потёрла переносицу. — Ты сейчас просто ищешь, на кого надавить. Хочешь — дави на меня. Да, я виновата, что не сказала тебе о поступлении сразу. Но суть вообще не в Денисе и не в бумагах.
— А в чём тогда?
— В том, что тебе надо поговорить со своим ребёнком нормально. Не размахивая договором, не как начальник на планёрке. Просто поговорить.
Она была права, и именно поэтому я разозлился ещё сильнее. Никому не нравится ощущать себя посторонним человеком в собственной квартире.
Моя мать, Валентина Сергеевна, живёт с нами уже второй год. Всё началось той зимой, когда тяжёлый инсульт одним ударом отнял у неё привычную самостоятельность. Левая сторона тела почти не слушалась.
По квартире мать передвигается только с ходунками. Говорит медленно, через усилие, долго подбирая нужные слова. Днём, пока Елена на работе, за ней присматривает наша соседка Тамара Павловна — за небольшую плату. Вечером заботы переходят к жене.
Кровать матери мы поставили в комнату Юлии. Я до сих пор помню, как собирал её и говорил своим: «Это ненадолго, девочки. Месяц-два, пока не решим всё нормально».
С тех пор прошло два года.
То, что называлось временным, незаметно стало частью нашей жизни. Настолько незаметно, что я перестал замечать, насколько всем тесно и неудобно.
На следующий день Юлия ушла на тренировку в бассейн. Я остался дома и, немного постояв в коридоре, вошёл в её комнату — туда, где теперь стояла кровать моей матери.