В комнате оказалось теснее, чем мне помнилось. Две кровати стояли у противоположных стен, будто их специально развели по углам.
У Юлиной — ровная стопка учебников возле подушки, тетради, закладки, всё сложено так аккуратно, как умела только она. У маминой — у самого окна — торчал массивный металлический поручень. Я сам когда-то крепил его к стене, помню, как сорвал резьбу на саморезах и долго ругался вполголоса, чтобы не слышали женщины.
Мать лежала на спине, неподвижно глядя в ровную белизну потолка.
— Мам, — я опустился на стул рядом с кроватью. — Юлия в Днепр собирается. Учиться поступила. Ты в курсе?
Она не сразу отозвалась. Сначала медленно повернула голову, будто это движение требовало от неё огромного усилия.
— В курсе.
— И что ты думаешь?
Мама несколько секунд молчала, словно подбирала не слова, а силы, чтобы их произнести.
— Думаю… — она сглотнула. — А кто меня ночью поднимать будет?
— Елена, мам. Кто ещё? Как всегда.
Она посмотрела на меня долго и тяжело. Так смотрят не на ребёнка, а на взрослого мужика, который упорно не видит очевидного. Мне стало жарко, хотя в комнате было прохладно.
— Елена спит, — медленно выговорила мать. — Ты… Юлю не ругай.
Я тогда отмахнулся. Решил, что она опять всё перепутала. После инсульта память у неё часто давала сбои, и я списал эти слова на давнюю историю — на ту мартовскую ссору из-за оценки, которую она, наверное, слышала через тонкую стенку.
Я подтянул сползшее одеяло ей к груди, пробормотал что-то вроде: «Никто никого не ругает, отдыхай», — и почти сразу вышел.
А ведь она сказала всё предельно ясно.
Это я не захотел понять.
В понедельник на заводе меня понесло, и я выложил всё Вадиму Горелову. Он тридцать лет работал у соседнего станка, двоих детей вырастил: сын давно жил во Львове, дочь перебралась в Харьков.
Вадим слушал, вытирая руки промасленной ветошью, потом покачал головой.
— Отпускай, Андрей, — сказал он без всякой торжественности. — Если по-хорошему не отпустишь, всё равно уедет. Только потом обида у неё останется на всю жизнь. Ты лучше не об этом думай.
— А о чём?
— О том, как вы с Еленой в пустой квартире жить будете. Мы с моей Люсей первое время вечерами телевизор включали так, что соседи, наверное, новости вместе с нами слушали. Лишь бы не слышать эту звенящую тишину в доме.
— Да не тишины я боюсь, Вадим, — сказал я. — Мне кажется, она от нас сбежать хочет.
Он хмыкнул, будто уже слышал такое не раз.
— Они не от нас бегут. Они в свою жизнь уходят, — бросил он и нажал кнопку запуска станка.
Во вторник я всё-таки сорвался.
За ужином мы сидели втроём. Мама к тому времени уже спала за стеной. Елена молча раскладывала по тарелкам макароны с подливой. Юлия водила вилкой по еде, почти ничего не съев. А я целый день убеждал себя, что поговорю спокойно, по-отцовски, без давления.
Не получилось.
— Если всё из-за этого твоего Дениса, — произнёс я, глядя дочери прямо в лицо, — пусть покупает билет и приезжает в Полтаву. Сядем за стол, познакомимся, поговорим нормально. По-взрослому. А не будем играть в тайны и переписки.
Юлия замерла. Потом подняла глаза, и в них было такое искреннее недоумение, что я на секунду сам растерялся.
— Какого Дениса?
— Того самого, который двадцать восьмого будет встречать тебя с вещами.
Она несколько раз моргнула, осмысливая мои слова. А потом уши у неё стали пунцовыми.
— Ты читал мои сообщения?
— Оно само высветилось на столе! — голос у меня сорвался выше, чем нужно. — Я не лазил в твоём телефоне. Сообщение просто висело на экране!
— Папа, это староста группы! Он пишет всем первокурсникам из других городов про общежитие и заселение. У нас общий чат почти на сто человек!
— Староста, значит. Благодетель нашёлся.
— Пап…
— Ты просто хочешь сбежать отсюда, Юлия! Думаешь, я ничего не вижу? Что-то произошло, ты молчишь, мать твоя тоже будто воды в рот набрала. Вы вдвоём решили, что проще тихо собрать сумки и исчезнуть.
Юлия медленно положила вилку рядом с ножом, ровно, почти демонстративно, на край тарелки.
— От чего мне бежать? — спросила она тихо.
— От дома.
Она закрыла глаза на мгновение и едва заметно кивнула. Не в знак согласия — скорее так кивают, когда понимают: спорить с человеком, который не слышит, бессмысленно.
— Хорошо, — сказала она глухо. — Пусть будет от дома.
Она поднялась, взяла тарелку с недоеденными макаронами и подошла к раковине. Включила воду. Тщательно, слишком тщательно вымыла тарелку губкой, сполоснула, поставила в сушилку. Потом вытерла руки полотенцем и вышла из кухни, не хлопнув дверью.
Елена сидела напротив. Она даже не взглянула на меня, когда произнесла:
— Что же ты наделал, Андрей.
И это не было вопросом.
Моя смена заканчивалась в одиннадцать вечера. Пока передашь станок, пока душ, пока доедешь домой на дежурном автобусе — стрелки уже подбирались к половине двенадцатого.
Обычно я добирался до кровати и проваливался в сон так, будто меня выключали из розетки. Елена иногда смеялась: мол, Андрей не проснётся даже тогда, когда соседи решат снести несущую стену перфоратором.
Но в ту ночь сна не было.
Я лежал в темноте и снова и снова возвращался к ужину. К её лицу. К тому, как она молча мыла тарелку — с этой ледяной, выверенной аккуратностью.
Лучше бы она разбила её об стену. Лучше бы накричала на меня.
Около двух ночи у меня пересохло во рту. Я поднялся, чтобы сходить на кухню за водой, шагнул в коридор и остановился.
Из-под двери детской, где спали Юлия и мама, тянулась тонкая полоска жёлтого света. А за дверью слышался шёпот — тихий, сонный, вязкий:
— Раз, два… пошли, ба. Осторожно. Держись за меня. Вот так. Молодец.
Дверь была приоткрыта совсем чуть-чуть. Я застыл и, кажется, даже дышать перестал.
Моя мать, наполовину парализованная, вцепившись здоровой рукой в металлические ходунки, с огромным трудом переставляла ноги к выходу из комнаты. А рядом шла моя дочь. Она подставила своё худенькое плечо под мамину левую, неработающую руку и двигалась вместе с ней.
Юлия была в растянутой серой толстовке и тёплых носках. Она шла немного боком, подстраиваясь под неровные, тяжёлые шаги бабушки. И делала это так привычно, так автоматически, что у меня внутри словно что-то оборвалось.
Без всяких объяснений было понятно: это происходит давно. Не неделю. Не месяц.
Они медленно добрались до ванной. Юлия помогла бабушке сесть, вышла в коридор, тихо прикрыла дверь и бессильно опустилась на край стиральной машины. Голова у неё сразу упала к дверному косяку. Глаза закрылись в ту же секунду.
Моя девочка спала сидя.
В два часа ночи.
В шестнадцать лет.
Она просто выключилась на эти несколько минут, прижавшись щекой к холодному дереву, и ждала, пока её снова позовут.
И тут в памяти одно за другим начали всплывать вещи, на которые я раньше не обращал внимания. Как Юлия после школы часто ложилась прямо поверх покрывала и спала по два, а то и по три часа до тренировки. Я тогда думал: подросток, учёба, бассейн, нагрузка, организм растёт — вот и устает.
А она не отдыхала.
Она пыталась выжить.
Из ванной донёсся слабый голос матери. Юлия вздрогнула всем телом, будто её ударило током, и мгновенно вскочила. Лицо помятое, глаза красные от недосыпа. Всё повторилось в обратном порядке: ходунки, плечо, тихий счёт, почти шёпотом:
— Раз, два… пошли.
Она довела бабушку обратно до кровати. Помогла лечь. Осторожно натянула одеяло ей на плечи, поправила край возле руки. Потом подошла к полке, взяла маленький жёлтый будильник с давно треснувшим стеклом, повернула колёсико на задней панели и поставила его на прежнее место.