Я уже понял, на какое время она его выставила. На четыре тридцать.
Когда Юлия вышла в коридор, собираясь выключить свет, она почти налетела на меня. Я всё ещё стоял в темноте, будто прирос к полу, и сам уже не помнил, зачем вообще поднялся. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга в тусклом полумраке.
— Пап, иди ложись, — едва слышно сказала она и попыталась проскользнуть мимо. — Всё хорошо.
Я удержал её за руку, осторожно, но твёрдо.
— Давно это у вас так?
Дочь устало выдохнула.
— Давай на кухне, ладно?
────────────────────────
На кухне Юлия забралась на табуретку с ногами, подтянула колени к груди и обняла их руками, уткнувшись лицом в рукава. Я включил чайник без всякой надобности — просто нужно было занять чем-то пальцы, иначе они начали бы дрожать.
— Сколько раз за ночь ты поднимаешься? — спросил я, глядя не на неё, а в чёрное стекло окна.
— Обычно два. Бывает три, — ответила она приглушённо. — Если бабушке совсем плохо спится, то и четыре.
— А мама? Почему не она?
Юлия подняла голову. В её голосе не было упрёка — только ровная, почти взрослая усталость, словно она пересказывала сухие факты из чужого документа.
— Первую зиму мама вставала. Потом у неё на работе начались эти отчёты по кварталам, проверки, таблицы. Она до ночи сидела за ноутбуком, а утром буквально сползала с кровати. А я всё равно просыпалась раньше. Моя кровать же рядом, почти вплотную.
Она помолчала и продолжила:
— Я лежала и слышала, как бабушка ворочается. Как тянется к ходункам. Как плачет, потому что не может сама. Ну я и начала вставать. Мама, когда замечала, ругалась: «Юль, не надо, тебе же в школу». А я смотрела на неё — на эти круги под глазами — и говорила: «Мам, спи дальше».
— Я думал, это Елена ходит, — я провёл ладонями по лицу, будто мог стереть с него услышанное. — Ночью сквозь сон слышал, как скрипит пол. Всегда был уверен, что это она.
— Нет, пап. Это была я.
Чайник щёлкнул. Я налил кипяток в две чашки и расплескал воду по столу, потому что руки перестали слушаться.
— Значит, вот откуда весной появилась та тройка по алгебре, — сказал я, глядя на мокрое пятно.
— Угу, — Юлия криво усмехнулась. — Я на контрольной просто вырубилась прямо над листком.
— Господи… Но ты ведь могла сказать мне.
— Что именно? — она посмотрела на меня без злости, но от её спокойствия было ещё больнее. — «Пап, я не сплю, потому что по ночам ухаживаю за бабушкой»? Ты знаешь, что бы ты ответил? Сказал бы: «Меньше перед сном в телефоне сиди и раньше ложись». Ты тогда именно так и сказал.
Я зажмурился. Да. Именно эти слова я тогда и бросил ей, даже не пытаясь разобраться.
— И ещё… — Юлия заговорила тише. — Я слышала, как ты тогда ответил маме про пансионат. В ту первую зиму. Ты так кричал на кухне, что было слышно в комнате: «При живом сыне отправить мать в богадельню? Никогда!»
Я помнил тот вечер до мелочей. Елена, измученная бессонными ночами, осторожно предложила поискать хороший платный пансионат — не абы какой, а с врачом, круглосуточным уходом, нормальными условиями. Я тогда воспринял это как предательство. Как плевок лично в меня. Хлопнул дверью, потом полвечера демонстративно молчал. После этого жена больше ни разу не поднимала тему.
А я был уверен, что проявил твёрдость и спас честь семьи.
— Я тогда поняла, что просить тебя нанять сиделку или вообще что-то менять бессмысленно, — сказала Юлия, проводя пальцем по краю чашки. — И ещё я боялась: если начну жаловаться, ты решишь, будто я сдаю бабушку. Будто она мне мешает жить.
Она сглотнула.
— Я люблю её, пап. Правда. Она меня в садик водила, когда вы с мамой работали. Я всё это помню. Но я просто хочу спать. Хоть один раз. Хоть одну ночь не вскакивать от каждого шороха. И чтобы само желание выспаться не считалось у нас дома преступлением.
— Поэтому ты решила поступать в колледж в другом городе?
— Поэтому, — она подняла на меня глаза. Слёзы в них стояли, но не падали. — И ещё я глупо надеялась: если я уеду и физически не смогу вставать по ночам, вам с мамой придётся наконец перестать делать вид, что всё нормально. Придётся что-то решить с бабушкой. Это подло, да?
Вина обрушилась на меня так тяжело, что я не сразу смог ответить.
— Нет, — произнёс я наконец. — Подло поступили мы.
Мы помолчали. Потом я вдруг вспомнил:
— А этот Денис?
— Какой ещё Денис, пап? — Юлия устало потёрла лоб. — Тот парень в очках с третьего курса? Он в профкоме сидит и всем рассылает инструкции про постельное бельё в общежитии. Я его даже ни разу живьём не видела.
────────────────────────
Утром я вышел на балкон. Елена стояла у перил в махровом халате и держала обеими руками давно остывшую чашку кофе. Когда дверь скрипнула, она не повернулась. Даже не вздрогнула, словно ждала меня.
— Поговорили? — спросила она, глядя куда-то во двор.
— Ты знала, что она каждую ночь поднимается к моей матери?
Елена долго молчала. Потом тяжело вдохнула.
— Я знала, что Юля иногда помогает. Слышала сквозь сон. Ругалась на неё, просила лечь обратно. Но я сама отгоняла мысль, насколько часто это происходит. Мне было удобно думать, что это случайность, что бывает редко. А весной… в марте, примерно за неделю до той тройки по алгебре, я увидела всё своими глазами.
Пальцы сами вцепились в балконные перила.
— И ты промолчала? Пять месяцев?
Только теперь Елена повернулась. Глаза у неё были красные, опухшие.
— Я проснулась ночью из-за грозы. Смотрю — Юлиной кровати пусто. Вышла в коридор и увидела её возле ванной. Она стояла, прислонившись к стене, и спала. Стоя, Андрей. Я тогда хотела пойти и растолкать тебя. Разбудить, чтобы ты сам увидел, во что превратилась жизнь нашего ребёнка.
— Почему же не разбудила?
— Потому что вспомнила, как ты орал про «живого сына» и «богадельню»! — голос у Елены сорвался, но она тут же заставила себя говорить ровнее. — Я испугалась твоей реакции. Да, испугалась. Юля умоляла не рассказывать тебе. Она плакала и повторяла: «Мама, папа подумает, что я хочу бросить бабушку умирать, и возненавидит меня».
Елена отвернулась к серому утреннему двору.
— А после вашего скандала из-за оценок она пришла ко мне и сказала, что будет поступать в Днепр. Попросила только дотянуть до августа. Я согласилась, потому что отпустить её было единственным способом её спасти. Я виновата, что трусила перед тобой. Но я защищала её от твоего упрямства.
Мне хотелось закричать. Обвинить Елену во лжи, в том, что она всё скрывала, что они с дочерью будто сговорились за моей спиной. Но у меня не было права ни на один упрёк. Любое резкое слово, сказанное сейчас, возвращалось бы ко мне бумерангом.
Это я построил в собственном доме такую жизнь, где две самые дорогие мне женщины боялись сказать правду.
────────────────────────
Днём, перед сменой, я зашёл к матери. Сел на пустую Юлину кровать и провёл ладонью по покрывалу, будто пытаясь нащупать остатки её присутствия.
— Мам, — позвал я тихо. — Зачем ты будила Юлю по ночам? И почему днём молчала, что девчонка надрывается?
Мать даже не повернула головы. Лицо у неё стало строгим и обиженным — таким бывает у человека, у которого отняли последнее достоинство.
— Не будила я её, — сказала она медленно. — Я терпела. Лежала и терпела до утра. А потом… потом Юлечка сама стала просыпаться. От моего дыхания, наверное. Я ей шептала: не вставай, внученька, спи, баба потерпит. А она всё равно вставала, маленькая моя…
Мать замолчала, стараясь восстановить сбившееся дыхание.