Наконец ей удалось чуть выровнять дыхание, и она продолжила уже тише:
— А днём… я ведь пробовала тебе сказать, Андрей. Только ты каждый раз рукой махал: «Позже, мам, я на работу опаздываю». А я ещё и боялась. Помнишь, как ты тогда про дом престарелых кричал? Вот я и думала: узнаешь, что из-за меня девочка совсем выбилась из сил, и отправишь меня куда подальше. Лишь бы под ногами не путалась.
Она прикрыла глаза, будто каждое слово давалось ей через боль.
— Стыдно мне, Андрей. Это из-за меня ребёнок из собственного дома рвётся.
Я просидел в её комнате, наверное, целый час. Только часы на стене ровно отстукивали секунды. Сказать было нечего. Любые слова в тот момент казались пустыми и бесполезными.
В понедельник утром я вошёл к начальнику цеха, Николаю Дмитриевичу, и молча положил перед ним заявление. Просил перевести меня на первую смену, утреннюю. Он сначала долго читал, потом поднял глаза и внимательно посмотрел на меня.
— Андрей, ты вообще понимаешь, что потеряешь около девяти тысяч гривен в месяц? Вечерние доплаты уйдут. У тебя же дочь, кажется, поступать собиралась, расходы впереди немалые.
— Я всё прикинул, Николай Дмитриевич, — ответил я. — Переводите.
В тот же вечер мы с Еленой засели на кухне. Перед нами лежал калькулятор, тетрадный лист и ручка. Два часа мы раскладывали жизнь на цифры: доходы в одну колонку, траты — в другую. Потом вычёркивали всё, без чего можно было обойтись.
Отпуск — нет. Машину пока не ремонтировать. Новые куртки отложить. Покупки «на потом» — забыть.
Получалось туго, почти впритык, но всё же получалось.
Наша соседка, Тамара Павловна, дала номер Ольги — женщины, которая уже много лет подрабатывала ночными сиделками у лежачих больных. Мы созвонились и договорились: она будет приходить два раза в неделю, по средам и воскресеньям. Остальные пять ночей мы с Еленой распределили между собой.
Елена плакала. Говорила, что двух ночей мало, что Ольгу надо звать хотя бы на четыре.
Я тогда ответил резко, почти грубо: больше мы не вытянем. А всё, что остаётся, — наша обязанность. Наша, взрослых. Не Юлина.
Когда в первую ночь в комнату матери вошла чужая женщина, мама будто захлопнулась изнутри. Два дня почти не разговаривала ни со мной, ни с Еленой. Ей было мучительно неловко, что посторонний человек видит её такой беспомощной.
Но через неделю она смирилась. А ещё позже начала ждать среду. Ольга оказалась разговорчивой и доброй. Она могла часами пересказывать матери турецкие сериалы, в подробностях объясняя, кто кого предал, кто на ком женился и почему очередная героиня снова плакала у окна.
В следующую пятницу я сам достал из папки тот самый договор. Положил его на кухонный стол. Рядом — синюю ручку, которая обычно висела на магните на холодильнике.
Юлия услышала шорох бумаг и вышла из своей комнаты. Остановилась в дверях, не решаясь подойти ближе.
— Пап… — сказала она тихо. — Ты не обязан. Правда. Мы же уже всё распределили с ночами. Я могу остаться. Поступлю в наш политех, ничего страшного. Мне теперь уже всё равно.
— А если честно? — спросил я. — Ты сама чего хочешь? Хочешь ехать?
Она не ответила сразу. Раньше, ещё весной, она выпалила бы без раздумий. Теперь же стояла и подбирала слова так, будто боялась ошибиться.
— Сначала я просто хотела убежать, — наконец призналась она. — Вообще куда угодно. Хоть на другой конец страны. Лишь бы спать. Просто спать. А теперь… я посмотрела их программу. Там правда сильнее. Лаборатории новые, преподаватели хорошие. Я хочу туда.
— Значит, я подписываю.
Я поставил подпись в двух местах. Ручка будто наливалась свинцом. Рука была тяжёлая, как после двух смен подряд.
После той ночи на кухне мы с Юлией не превратились внезапно в близких друзей. Так в жизни не бывает. До самого отъезда она держалась со мной ровно, вежливо, но осторожно. Как с человеком, от которого не знаешь, какой реакции ждать.
Я не пытался лезть к ней в душу.
Только однажды, когда мы вдвоём упирались в переполненный чемодан и никак не могли застегнуть упрямую молнию, я не выдержал.
— Юль… прости меня за тот ужин. За Дениса. За то, что наорал. Я повёл себя как последний дурак.
Она не посмотрела на меня. Всё ещё возилась с бегунком на замке.
— Не надо сейчас, пап, — сказала она, и голос у неё дрогнул. — Не извиняйся пока. Давай потом. Когда я на каникулы приеду.
Двадцать восьмого августа я сам повёз её в Днепр на нашей старенькой машине. Елена осталась дома с Валентиной Сергеевной. Выехали затемно, в пять утра. Первые сто пятьдесят километров Юлия проспала, прислонившись виском к холодному стеклу.
Я вцепился в руль так, что заболели пальцы. Объезжал каждую яму, каждую трещину на дороге, лишь бы её не встряхнуло. Впервые за много месяцев я видел, что моя дочь спит крепко, по-настоящему. Не дёргается от малейшего звука, не вскакивает через каждые полчаса, не слушает, не зовут ли её.
В общежитии царила обычная суета. По коридорам таскали сумки, кто-то ругался из-за розетки, чьи-то родители спорили с комендантшей. Сама комендантша пахла корвалолом и выдала нам ключ с таким видом, будто делала огромное одолжение.
Комната оказалась на троих. Три кровати с продавленными матрасами, шкаф с дверцей, которая закрывалась только после удара плечом, стол у окна и облупленная батарея.
В узком коридоре мы столкнулись с высоким худым парнем в очках с толстыми стёклами. На нём была футболка с эмблемой колледжа, а в руках он тащил две огромные клетчатые сумки. Дышал он так, будто поднял их не на третий этаж, а на вершину горы.
— Юлия? Ой, привет. Я Денис. Здравствуйте, — он заметил меня, смутился и покраснел до самых ушей.
— Здравствуй, Денис, — я протянул ему руку. — Спасибо, что встретил. И за то, что написал в чате, тоже спасибо.
Юлия быстро взглянула на меня. Ничего не сказала, но я успел заметить, как у неё едва заметно дрогнул уголок губ.
Прощались мы неловко. Среди чужих коробок, пакетов, суетящихся студентов и встревоженных родителей. Я обнял её осторожно, будто боялся сделать что-то не так. От неё пахло дорогой, пылью и её яблочным шампунем.
— Я позвоню в воскресенье, — сказала она мне в плечо почти шёпотом. — Всем позвоню. Не только маме.
В Полтаву я вернулся уже далеко за полночь. Елена спала крепко, не услышав, как я вошёл. По нашему новому расписанию этой ночью дежурить должен был я.
Проснулся я без будильника — в десять минут третьего. Просто открыл глаза в темноте и стал слушать. Из маминой комнаты донёсся тихий, напряжённый скрип кроватных пружин.
Я поднялся, накинул футболку и пошёл по коридору. Под правой ногой жалобно скрипнула третья половица старого паркета. Раньше я никогда не обращал внимания на этот звук. Спал себе крепко и был уверен, что по ночам встаёт Елена.
Теперь же я знал каждый ночной скрип в нашей квартире. Почти как карту.
Мама не спала. Она лежала с открытыми глазами и смотрела на пустую кровать у противоположной стены. Кровать Юлии была застелена идеально ровно — так, как она оставила её перед отъездом.
— Пойдём, мам, — прошептал я, подходя ближе.
Я наклонился, подставил плечо и осторожно взял её под левую, слабую руку. Она оказалась пугающе лёгкой. Почти невесомой. Намного легче, чем я себе представлял.
— Раз… два… — тихо сказал я, подстраиваясь под её движение. — Давай. Аккуратно. Ещё шаг.
Мама слабо улыбнулась в темноте.
— Ты считаешь прямо как Юлия.
— Я у неё и научился.
Когда мы вернулись, я помог ей лечь и поправил одеяло. Потом мой взгляд случайно упал на полку. Там стоял маленький жёлтый будильник с треснувшим стеклом. Юлия его не забрала. То ли забыла среди сборов, то ли оставила нарочно — как знак, как переданную из рук в руки вахту.
Я взял будильник, повернул колёсико сзади и перевёл стрелку на половину пятого. Потом аккуратно поставил его обратно.
Ночные шаги в коридоре, которые я два года слышал сквозь сон и считал Елениными, теперь стали моими.
И так было правильно.