Лист был весь испещрён мелкими ровными строчками — таким почерком обычно пишут люди, привыкшие сводить каждую цифру.
— Спина, значит, у тебя болит от поездок в нашу развалюху, — произнесла Марина Сергеевна уже совсем другим голосом. — Я всё подсчитала. Кашемировый свитер итальянской марки — около двенадцати тысяч гривен. Ботильоны из свежей коллекции — восемнадцать тысяч. Очень дорогими выходят твои «почти даром» распродажи, Юля.
— Вы копались в моём телефоне?! — сорвалась на визг Юлия, окончательно перестав изображать обиженную невинность. — Да кто вам дал право? Это преступление! Вы не имели права читать мои сообщения!
— Телефон ты сама бросила на столе, да ещё и экран не заблокировала, — сухо ответила Марина Сергеевна. — И, знаешь, хорошо, что так вышло. А то мы бы и дальше оплачивали твои салоны, процедуры и обновки, пока наш сын надрывается на двух работах.
Андрей не сводил с жены взгляда. Казалось, он пытается узнать в ней человека, с которым жил все эти годы.
— Юля… — голос у него стал глухим. — Это правда? Ты брала деньги у моих родителей и тратила их на косметологов и одежду? Пока я соглашался на ночные смены, лишь бы мы не провалились в долги?
— Андрюшенька, родной, — Юлия тут же сменила выражение лица, метнулась к нему и вцепилась в рукав. — Ты всё не так понял! Я же старалась для тебя, хотела быть красивой рядом с тобой! А они… они просто жадные старики, им жалко каждой гривны!
Андрей осторожно, но твёрдо снял её пальцы со своей руки.
— Сколько? — хрипло спросил он, даже не глядя на Юлию.
— Двести двадцать восемь тысяч гривен за четырнадцать месяцев, — отчеканила Марина Сергеевна. — Почти половину того, что мы с отцом получали. Мы были уверены, что вам нечего есть. Думали, помогаем удержать вашу семью на плаву.
Андрей сделал шаг назад. В его лице что-то изменилось: будто лопнула та невидимая струна, на которой он держался всё последнее время. За несколько секунд он словно постарел, осунулся, погас.
— Тогда так, — произнёс он, глядя не на жену, а будто сквозь неё. — Собирай свои вещи.
— Что?! — Юлия резко выпрямилась. — Андрей, ты из-за этих жалких денег собираешься ломать семью? Из-за выдумок твоей ненормальной мамаши?
— Вон, — тихо сказал Владимир Петрович, но от этого слова стало страшнее, чем от крика. Он шагнул вперёд. — Чтобы я тебя в своей «развалюхе» больше не видел.
Юлия отпрянула. И, поняв, что представление провалилось, а зрители больше не верят ни одной её слезе, зло скривила рот.
— Да подавитесь вы своими деньгами! И своим сыночком тоже подавитесь — никчёмным, который даже жене на мелкие расходы заработать не способен!
Она вылетела в коридор, хлопнула дверью так, что со старой вешалки сорвалась куртка Владимира Петровича.
Андрей медленно опустился на стул и закрыл лицо ладонями. Плечи у него дрожали мелко, почти незаметно. Марина Сергеевна подошла, ничего не сказала, только обняла его голову и прижала к себе, как когда-то, когда он был маленьким. Она гладила его по коротким жёстким волосам и чувствовала, как влажнеет ткань её домашнего халата.
— Ничего, сынок… ничего, — шептала она. — Деньги ещё заработаются. Главное, что правда вышла наружу.
С того дня всё у них пошло иначе.
Развод оказался тяжёлым, грязным, с криками и бесконечными претензиями. Юлия пыталась добиться половины квартиры, в суде громко говорила о своих нарушенных правах и о том, что её «выгнали без всего». Но жильё было оформлено в ипотеку, первый взнос внесли Марина Сергеевна с Владимиром Петровичем, а хороший юрист, которого они нашли, быстро объяснил Юлии, где заканчиваются её фантазии и начинаются документы. К тому же выяснилось, что за время брака она успела набрать потребительских кредитов на собственные удовольствия. Эти долги теперь остались только на ней.
Андрей вернулся к родителям. Свою квартиру он сдал квартирантам, чтобы арендная плата полностью закрывала ипотечный платёж. Со второй работы он уволился, наконец начал нормально есть, высыпаться, перестал ходить с серым лицом. Тёмные круги под глазами постепенно исчезли. По выходным он даже записался в бассейн.
Марина Сергеевна больше не переводила деньги «на срочные нужды», «на продукты» и «до зарплаты».
В начале мая она достала из комода старую сберегательную книжку, надела очки с толстыми линзами и долго, внимательно рассматривала цифры. Сумма росла не быстро, зато уверенно.
— Володя, — позвала она мужа, который что-то чинил на балконе. — Зайди-ка на минуту.
Владимир Петрович появился в комнате, вытирая руки старой тряпкой.
— Что там у тебя, Марина?
— Я посмотрела путёвки, — сказала она и повернула к нему планшет. — В Полтаву. Санаторий хороший: лечебные ванны, грязи, процедуры для спины. Поедем на двадцать один день. Хватит откладывать. Мы это заслужили.
Владимир Петрович недоверчиво хмыкнул, наклонился к экрану. На фотографиях были светлые номера, ухоженные дорожки, зелёный парк и аккуратный корпус санатория.
— А деньги? — пробормотал он. — Дачу же перекрывать собирались.
— Дача подождёт, — твёрдо ответила Марина Сергеевна. — Жизнь, Володя, одна. И тратить её надо на тех, кто действительно этого стоит. А на себя — тем более.
Она нажала кнопку бронирования и вдруг почувствовала, как внутри становится легко. Будто камень, который больше года лежал у неё на груди, наконец сорвался вниз и исчез где-то в глубине.