— Мам, у тебя в холодильнике полки от еды прогибаются, а для дочери и внука вдруг даже лишнего куска не нашлось? — голос Ирины заметно дрогнул, но сквозь эту дрожь уже проступала старая, привычная обида — острая, будто заноза, которую давно не вынули.
— Дело не в том, что мне «жалко», Ира, — ровно, почти устало произнесла Наталья, оставаясь у порога и не проходя в квартиру. — Просто мой дом — не бесплатная столовая и не убежище на любой случай. Ты сама всё решила. Сама ушла, хлопнув дверью. А теперь ждёшь, что я снова всё разрулю и сделаю вид, будто ничего не произошло.
Ирина раздражённо подняла глаза к потолку. У неё этот жест никогда не выглядел обычной прихотью — скорее попыткой не расплакаться на месте.
— Тогда я вообще была не в себе! У меня гормоны так скакали, что я сама не понимала, что несу. Мне казалось, будто весь мир давит мне на грудь. Ты же тоже когда-то была беременной, должна понимать!
— А я почему-то думала, что я тебе мать, а не человек, на которого можно свалить всю злость, — Наталья сложила руки на груди, хотя пальцы сами собой сжались. — Ты хоть помнишь, что тогда сказала? Что я тебя душу. Что хочу сломать. А потом ещё: «Лучше бы тебя вообще не было. Какая ты после этого мать?» Это, по-твоему, тоже надо просто стереть из памяти?
Ирина опустила взгляд на свои ботинки — старые, с ободранными носами, купленные ещё до рождения сына.
— Мам, ну зачем опять это вытаскивать? Я же не специально… не со зла.
— Со зла или нет — сказанное никуда не девается, — тихо ответила Наталья. — Слова остаются. Как трещина на стекле: вроде вещь целая, но воду уже не держит.
И это было правдой. Те фразы дочери не исчезли и не притупились до конца. Они засели где-то глубоко внутри, перемешались с усталостью, с вечным материнским чувством вины за то, что не вышло быть безупречной, и с горьким пониманием: любовь не всегда защищает от боли.
Ирина сделала робкий шаг вперёд, словно собиралась обнять мать, но тут же замерла.
— Ладно, мам, не сердись. Просто нам правда сейчас трудно. Кирилл растёт, ему кроссовки нужны, а аванс у меня только через неделю.
— Я ведь совсем недавно переводила тебе деньги, Ира. Могу дать ещё, но немного. Восемь тысяч гривен. На самое срочное вам хватит.
— Восемь тысяч? Да это же копейки! Как будто милостыню бросаешь, честное слово! — Ирина снова вспыхнула, и в этой вспышке было столько беспомощности, что Наталья на мгновение почти пожалела её. Но тут же одёрнула себя: слишком хорошо знала, чем заканчивается такая жалость.
— Когда совсем прижмёт, и двести гривен — помощь, — жёстко сказала она. — Если для тебя это не поддержка, тогда выкручивайся сама. Ты взрослая женщина, Ира. Учись думать и отвечать за свои решения.
После этих слов Наталья закрыла дверь. Не хлопнула, не ударила ею напоследок — просто повернула замок и прислонилась спиной к стене. Внутри стало одновременно пусто и тяжело, будто из груди вынули что-то живое, а вместо этого оставили ледяной сквозняк.
Пять лет назад всё началось вовсе не с большого семейного скандала. Тогда это выглядело как пустяк: Ирина швырнула чашку в стену, потому что, как она сказала, её «всё достало». Наталья сначала решила, что это очередной всплеск позднего подросткового бунта, хотя дочери уже исполнилось двадцать пять. Но протест был не против матери и не против правил. Ирина злилась на саму жизнь: на маленькую зарплату, на съёмную комнату, на постоянное чувство, что она никому не нужна и никому до неё нет дела.
А отец Ирины, Олег, вместо того чтобы остудить ситуацию, только раздувал огонь.
— Да пусть она хоть все чашки в доме перебьёт, — говорил он, привычно тянувшись к кошельку.