Но Наталья прекрасно понимала: сейчас от таких слов не станет легче. Наоборот, они могут прозвучать жестоко — будто упрёк, будто лишнее напоминание о том, что всё разрушилось по её собственной вине.
Поэтому она ничего не сказала. Просто подошла к окошку киоска и попросила два стаканчика кофе. Один оставила себе, другой осторожно протянула Ирине.
— Возьми. Согреешься, он ещё горячий.
Ирина подняла на неё взгляд не сразу, словно возвращалась издалека и не могла понять, кто стоит перед ней. Потом всё же приняла стакан. Пальцы у неё едва заметно дрогнули.
— Спасибо, мам…
Некоторое время они стояли рядом и молчали. Ветер гонял по асфальту смятые пакеты возле урны, где-то за перекрёстком коротко просигналила машина, а Кирилл, прижавшись к Ирине, смеялся и дул на белый пар, поднимающийся из стаканчика.
Наталья посмотрела на мальчика и тихо сказала:
— Вырос он.
— Да… — Ирина попыталась улыбнуться, но улыбка вышла уставшей, с горчинкой. — Порой мне кажется, что он взрослеет быстрее, чем я успеваю понять, как быть ему хорошей мамой.
— Так бывает, — мягко произнесла Наталья. — Никому при рождении не выдают готовую инструкцию. Все разбираются уже по дороге.
Ирина лишь кивнула. В этом коротком движении было столько сдержанной боли, растерянности и одновременно благодарности, что у Натальи болезненно кольнуло в груди.
В тот момент между ними не произошло настоящего примирения. Они не бросились друг другу в объятия, не стали произносить громких слов и просить прощения. Но что-то всё-таки изменилось. Словно давняя трещина стала не такой глубокой. Словно через мутное стекло снова пробился тонкий луч света.
Когда Ирина ушла, Наталья ещё долго оставалась у киоска, держа в ладонях уже почти остывший кофе. Потом вынула телефон и набрала Андрею: «Я подумала… Давай сегодня никуда не будем ехать. Просто побудем дома. Я куплю яблочный пирог, а ты расскажешь мне что-нибудь хорошее. Самое обычное, без тревог и драм. Или просто включим какой-нибудь фильм».
Ответ пришёл почти сразу: «Договорились. А я прихвачу Барсика. Пусть сидит между нами и ворчит, если мы начнём слишком серьёзничать».
Наталья невольно рассмеялась. И этот смех был таким же живым и искренним, как её утренняя улыбка.
Вечером, когда Андрей пришёл, они устроились на кухне: пили чай, резали пирог на неровные куски, а Барсик важно кружил вокруг стола, внимательно проверяя, не свалилось ли на пол что-нибудь вкусное. Роман заглянул буквально на минуту, на ходу бросил:
— Пап, я на дежурство.
И тут же скрылся в коридоре, оставив после себя лёгкий запах больничных стен и странное, спокойное ощущение: жизнь продолжается, идёт своим чередом, не спрашивая разрешения. Чуть позже Полина прислала сообщение: «Завтра что-нибудь испеку. Что вам хочется?»
Наталья смотрела на эту домашнюю суету, на такие маленькие, почти незаметные подробности, и вдруг ясно понимала: она не одна. Возможно, она и не была по-настоящему одинокой — просто слишком долго не видела тех, кто всё это время оставался рядом.
А в другой части города Ирина укладывала Кирилла спать. Мальчик уже почти провалился в сон, только что-то невнятно бормотал, крепко прижимая к груди плюшевого зайца. Ирина поцеловала его в лоб, подтянула одеяло повыше и присела на край кровати, всматриваясь в тёмную комнату.
Руки у неё всё ещё слегка дрожали. А в голове снова и снова звучали мамины слова: «Никому не выдают инструкцию». Может, именно в этом и была правда. Не обязательно сразу знать, как правильно. Нужно просто делать всё, на что хватает сил, любить как умеешь и верить, что однажды получится.
Телефон негромко звякнул. Пришло сообщение от подруги: «Ты как? Если захочешь, давай завтра встретимся. Возьмём Кирилла, съездим в парк, просто погуляем».
Ирина улыбнулась. Не так широко и беззаботно, как улыбался Кирилл, но в этой улыбке тоже было тепло — настоящее, тихое и доброе.
Жизнь шла дальше. Где-то тяжёлая, где-то светлая, где-то самая обычная. Разная. Но всё-таки жизнь.