Когда заработанное остается у меня, а не уходит на содержание взрослого мужчины, который в ответ еще и пытается выставить меня наивной дурочкой.
— И как, по-твоему, мне теперь быть? — Максим зло сощурился. — Продавать машину и гасить кредит? Мы ведь так долго о ней говорили, столько планировали!
— Мы? — Екатерина даже усмехнулась. — Я хотела наконец сделать спальню и съездить в горы. А на новом кроссовере перед приятелями собирался красоваться ты. Причем куплен он был, по сути, за мои деньги. Хочешь — продавай. Не хочешь — ищи подработку: вечерами, в такси, на разгрузке, где угодно. Ты уже взрослый, Максим. Учись сам разбираться со своими решениями.
Она поднялась из-за стола, спокойно взяла сумку и направилась к выходу.
К вечеру обстановка в квартире стала почти взрывоопасной. Когда Екатерина вернулась, на кухне опять сидела Людмила Андреевна. Только теперь перед ней не было чашки с чаем. Свекровь выглядела взвинченной, лицо у нее пылало, волосы выбились из прически, а в пальцах она крепко сжимала пузырек корвалола.
— Ну что, довольна, гадюка? — прошипела она, едва Екатерина появилась в прихожей. — Максим сегодня ездил в автосалон. По трейд-ину этот автомобиль готовы забрать на триста тысяч дешевле, чем покупали! Это же среди бела дня обирают! Он теперь еще и банку должен останется!
— Так устроен рынок, Людмила Андреевна, — ровно произнесла Екатерина, снимая туфли. — Новая машина теряет в стоимости сразу, как только выезжает из салона. Процентов двадцать — обычное дело. Вы женщина взрослая, опытная. Должны были понимать это, когда соглашались участвовать в такой схеме.
— В какой еще схеме? — взвилась свекровь. — Я сына от тебя защищала! От таких, как ты! Сегодня любовь, голубки, а завтра половину всего себе заберешь, и останется Максим ни с чем!
— Что ж, защитили, — Екатерина пожала плечами. — Автомобиль записан на вас, долги висят на нем, а я стою здесь в своих новых итальянских сапогах, купленных на собственную зарплату, и совесть у меня совершенно спокойна.
Максим застыл в дверях комнаты. Он смотрел на жену уже без прежней злобы и напора. В его глазах читалось другое — растерянность человека, у которого внезапно убрали из-под ног привычную опору. Ту самую удобную опору, сложенную из чужих денег и чужого терпения.
— Катя, ты ведь понимаешь, что после всего этого мы вместе уже не останемся? — негромко спросил он.
— Понимаю, Максим, — ответила она без дрожи в голосе. — Поэтому сегодня днем я заехала к хозяину квартиры. Мы снимали ее еще до свадьбы, помнишь? Договор оформлен на меня. Следующий месяц я уже оплатила. У тебя есть неделя, чтобы собрать вещи. Думаю, Людмила Андреевна не откажется принять сына. Тем более у нее на даче, кажется, давно накопилось много дел. Будете вместе рассаду возить. На автобусе.
Через пять дней у входной двери стояли четыре огромные клетчатые сумки. Максим собирался долго, тяжело, с паузами. Несколько раз он пытался начать разговор, но каждый раз упирался в спокойную, безупречно вежливую стену. Екатерина не повышала голос, не устраивала сцен, не рыдала в ванной. Она просто продолжала жить. Готовила себе легкие ужины, включала по вечерам сериалы, читала перед сном. Без его недовольного сопения, бесконечных претензий и тяжелого присутствия квартира вдруг стала казаться светлее, шире и свободнее.
Банк, как и следовало ожидать, начал названивать Максиму уже с первого дня просрочки. Чтобы закрыть потребительский кредит, ему пришлось срочно избавляться от злополучного кроссовера. Продажу провели через перекупщиков, потеряв на этом немалую сумму. Недостающие двести пятьдесят тысяч Максим закрыл новым кредитом наличными — уже на куда менее приятных условиях.
Людмила Андреевна, несмотря на все громкие речи о материнской самоотверженности и защите единственного сына, к своим накоплениям даже не притронулась. Объяснила просто: это, мол, «на черный день» и вообще «гробовые». А потом добавила, что кашу эту заваривала не она, значит, и расхлебывать должен тот, кто брал машину.
Екатерина подала заявление на развод через мировой суд. Детей у них не было, а делить, как внезапно выяснилось, тоже оказалось нечего. Технику, купленную на ее деньги, она оставила себе. На всякий случай собрала чеки и сказала Максиму, что он может оспаривать, если считает нужным. Он не стал.
Через два месяца ее жизнь окончательно выровнялась. На работе Екатерину повысили, она начала откладывать на первый взнос за собственную квартиру и впервые за последние три года купила себе путевку в санаторий у моря.
Иногда по вечерам она садилась у окна с чашкой горячего чая и вспоминала тот случайный взгляд в бардачок. И каждый раз вместо боли или злости чувствовала только тихую благодарность к самой себе. За то, что тогда не промолчала. Не проглотила обиду. Не позволила снова сделать вид, будто ничего страшного не произошло. Она вовремя сняла с шеи чужую хитрость, чужую жадность и чужую ответственность — и в итоге весь этот груз рухнул именно на тех, кто так ловко пытался переложить его на нее.