Калитка никак не хотела поддаваться. Алина снова и снова тянула за проржавевшую щеколду, упираясь кроссовкой в нижнюю доску, и чувствовала, как на коже остаётся мелкая рыжая пыль. Старый забор заметно завалился набок, будто за долгие годы устал держаться прямо и теперь собирался прилечь вместе со всем двором.
Егор стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. К груди он прижимал планшет в чехле, покрытом трещинами. Ему было восемь: светлые непослушные вихры, свежая ссадина на подбородке после вчерашнего падения с самоката и молчаливый взгляд, в котором читалось одно: мама, зачем ты вообще привезла меня сюда?
— Сейчас, подожди, — пробормотала Алина, скорее для себя, чем для сына.
Она отпустила щеколду, вытерла ладони о джинсы и медленно оглянулась. За этим покосившимся забором стоял бабушкин дом — тот самый, которому было уже больше сорока лет. Потемневшие брёвна, просевшая посередине крыша, небольшие окна, глядящие тускло и неподвижно. Весь дом напоминал старого человека, который присел передохнуть на лавочку и так и не нашёл сил подняться.
Алина не приезжала сюда двенадцать лет. С того времени, как мама резко и окончательно запретила ей навещать бабушку. Потом запрет перестал казаться запретом, превратился в привычку. Привычка незаметно стала равнодушием. А равнодушие со временем затвердело внутри и сделалось чем-то вроде глухой стены.
Бабушки Лидии Степановны Захаровой не стало в феврале. Она ушла тихо, во сне, как уходят люди, которых утром уже некому звать к завтраку. Соседка обнаружила её только на третий день: заметила, что на кухне не гаснет свет ни днём, ни ночью.
Теперь Алина приехала сюда, чтобы продать дом.
— Мам, а интернет тут ловит? — спросил Егор.
— Нет.
Он посмотрел на неё так, словно она только что сообщила, что солнце больше никогда не взойдёт.
— А когда появится?
— Никак. Мы здесь всего на три дня.
После очередного рывка щеколда наконец сдалась. Калитка распахнулась с долгим жалобным скрипом, и Алина вошла во двор. В воздухе стоял запах влажной земли, прелой травы и чего-то терпкого, горьковатого. Слева от тропинки тянулся огород. Алина невольно остановилась: он выглядел совсем не так, как должен был выглядеть заброшенный участок при пустом доме.
Грядки были ровные, аккуратные, без сорняков. Малина вдоль забора стояла подвязанная, ветви не падали на землю. Кто-то всё это время приходил сюда, поливал, полол, поправлял колья и верёвки, будто хозяйка никуда не исчезла.
— Это я присматриваю.
Алина вздрогнула от неожиданности. Голос прозвучал справа, из-за кустов смородины. За низеньким штакетником стояла женщина — маленькая, едва ли выше ста пятидесяти пяти сантиметров, с загорелым, обветренным лицом и руками, испачканными землёй. Волосы были спрятаны под платком, на ногах — калоши, поверх старого свитера — клетчатый фартук.
— Наталья Игоревна, — представилась она. — Соседка ваша. За Тониным огородом смотрю. Ещё с осени начала.
Алина несколько раз моргнула, будто не сразу поняла услышанное.
— Спасибо вам. Я… Алина. Внучка.
— Знаю, — коротко кивнула Наталья Игоревна.
И больше не добавила ни слова. Развернулась и пошла к себе, шаркая калошами по утоптанной дорожке. Алина проводила её взглядом. В этой женщине было что-то не совсем обычное, не похожее на привычный образ деревенской пенсионерки. Может быть, дело было в спине: прямой, жёсткой, словно внутри у неё проходил металлический стержень.
В доме пахло пылью, сухими травами и ещё чем-то трудноуловимым. Алина сначала не могла понять, что это за запах, а потом вдруг догадалась: старость. Не плесень, не сырость, не гниль, а именно старость — когда вещи так долго стоят на своих местах, что начинают пахнуть прошедшими годами.
Кухня почти не изменилась. Табуретки с вытертыми до гладкости сиденьями, занавеска в мелкий цветочек, старый холодильник, который, к удивлению Алины, всё ещё работал. Он гудел низко и ровно, как большой сонный шмель.
Егор обошёл весь дом за четыре минуты. Алина даже заметила время, потому что он вернулся на кухню всё с тем же растерянным выражением лица.
— Тут только две комнаты, — сообщил он.
— Да.
— И больше ничего?
— Больше ничего.
Он опустился на табурет, положил планшет на стол и уставился в чёрный экран. Алина распахнула окно. В комнату сразу ворвался деревенский воздух — густой, плотный, будто наваристый суп, пропитанный запахом мокрой травы, навоза и дыма из чьей-то бани. Где-то далеко протяжно замычала корова. Этот звук, тоскливый и долгий, неожиданно вытащил из памяти картинку: бабушка ведёт маленькую Алину к соседской корове Зорьке, а та тёплым шершавым языком слизывает соль с детской ладони.
Воспоминание ударило резко, почти больно.
Алина мотнула головой. Не сейчас.
Нужно было не раскисать, а заняться делом: осмотреть дом, понять, что требуется подправить перед продажей, составить список, договориться с оценщиком. Три дня. В крайнем случае четыре. Потом обратно в город — к нормальной жизни, к бухгалтерии, к тесной однокомнатной квартире на окраине, к привычному расписанию, где всё понятно и расписано по часам.
— Я посмотрю вторую комнату, — сказала она сыну.
Это была бабушкина спальня. Кровать с металлической спинкой, сверху — лоскутное покрывало. На стене висели три рамки с фотографиями. Алина подошла ближе.
На первом снимке были бабушка и дедушка в день свадьбы. Деда Олега Алина никогда не видела живым. На фотографии он смотрел в объектив серьёзно, почти сурово, а бабушка улыбалась так, будто знала какой-то секрет, недоступный фотографу.
На втором снимке была мама. Совсем молодая, лет двадцати, с длинной косой и в светлом сарафане. Алина наклонилась ближе. Глаза у мамы на этой фотографии были другими — не такими, какими она запомнила их в последние годы. В них было что-то открытое, живое, ещё не успевшее захлопнуться.
А вот третья рамка оказалась пустой.
Точнее, не совсем пустой. Стекло было на месте, картонная подложка тоже, но самой фотографии внутри не было. На заднике остался только прямоугольный след — чуть темнее по краям, там, где бумага выгорела вокруг снимка.
Кто-то вынул фотографию. Или она сама выпала когда-то давно. Алина сняла рамку, перевернула, отогнула крепления. Внутри ничего не нашлось.
Странно, подумала она и повесила рамку обратно на гвоздик.
К вечеру Алина разогрела на плите консервированную гречневую кашу из банки, которую обнаружила в бабушкином буфете. Егор ковырял её ложкой с таким видом, будто ему предложили жевать старую подошву.
— Ешь, — сказала Алина. — Завтра съезжу в райцентр и куплю нормальные продукты.
— И мороженое?
— И мороженое тоже.
Сын немного оживился. Алина смотрела, как он ест, и убеждала себя, что мальчику полезно хотя бы несколько дней провести на свежем воздухе. В городе Егор часто кашлял, был бледный, быстро уставал, а педиатр каждый раз повторяла одно и то же: больше воздуха, витамины, режим. Только воздух у них во дворе пах выхлопами и раскалённым асфальтом, витамины стоили почти как половина коммуналки, а режим рушился всякий раз, когда Алине приходилось задерживаться на работе.
В дверь постучали.
Алина открыла. На пороге стояла Наталья Игоревна. В одной руке она держала литровую банку молока, в другой — тарелку, накрытую чистым полотенцем.
— Вот, — сказала соседка, протягивая всё это Алине. — Молоко козье, сегодняшнее. И оладьи. Утром напекла, ещё мягкие.
Алина растерялась.
— Спасибо, но не надо, мы…
— Бери, — Наталья Игоревна слегка нахмурилась. — Ребёнку парное молоко полезнее, чем эта гадость из банки.
Она кивнула в сторону кухни, где на столе стояла открытая консервированная каша. Алине вдруг стало неловко, хотя, по сути, стыдиться ей было совершенно нечего.
— Спасибо, — повторила она и взяла банку с тарелкой.
Наталья Игоревна задержалась на пороге ещё на секунду. Её взгляд скользнул мимо Алины в глубину дома, будто она искала там что-то знакомое, остановился где-то в коридоре и снова вернулся к хозяйке.
— Надолго приехала? — спросила она.
— На три дня. Дом продавать буду.
Лицо соседки почти не изменилось. Почти. Только губы стали тоньше, а складка между бровями будто углубилась на волосок. Но Алина это заметила.
— Ясно, — произнесла Наталья Игоревна.
И ушла.
Оладьи оказались невероятными. Пышные, мягкие, с лёгким запахом ванили и ещё каким-то тёплым привкусом, который Алина определила как топлёное масло. Егор съел четыре штуки подряд, запивая козьим молоком, и впервые за весь вечер перестал смотреть на всё вокруг с мрачной обречённостью.
— Мам, а кто эта бабушка? — спросил он.
— Соседка.
— Почему она такая строгая?
— Она не строгая. Просто… серьёзная.
Алина убрала со стола, вымыла посуду и вышла на крыльцо. Уже стемнело. Деревня утонула в той особенной тишине, какая бывает только вдали от больших городов. Не слышно было ни машин, ни сирен, ни непрерывного гула вентиляции за окнами. Только сверчки, редкий собачий лай и мягкий шелест ветра в листве берёзы, росшей у бабушкиного забора.
Алина опустилась на ступеньку. Доска под ней ещё хранила дневное тепло.
И внезапно внутри стало так пусто, что ей захотелось позвонить маме — просто набрать номер и услышать её голос.