Но мать не отвечала ей уже полтора года — с того самого дня, когда Алина рассталась с Максимом, а Марина без колебаний встала на сторону бывшего зятя. Тогда она произнесла фразу, которая до сих пор звенела в памяти: «Приличные женщины семью не разваливают».
Алина ещё немного посидела в темноте, потом поднялась и вернулась в дом.
На следующее утро она увидела Наталью Игоревну на бабушкиных грядках. Соседка стояла на коленях в рыхлой земле и, не надев перчаток, выбирала из почвы мелкие камни, складывая их в старое ведро.
— Доброе утро, — негромко сказала Алина.
— Утро, — отозвалась та, даже не взглянув в её сторону.
Алина помялась у края огорода.
— Вы… давно были знакомы с моей бабушкой?
Наталья Игоревна медленно распрямила спину, стряхнула с юбки землю и только тогда посмотрела на неё.
— Сорок один год.
Такая точность почему-то выбила Алину из равновесия. Она ожидала чего-то вроде «давно» или «почти всю жизнь», но не этой сухой, выверенной цифры.
— Я сюда переехала в семьдесят девятом, — добавила соседка, будто уловила её удивление. — Мне тогда двадцать шесть было. Лидия, твоя бабушка, мне в ту пору очень помогла. Очень.
Она замолчала, снова наклонилась к грядке и принялась выковыривать из земли очередной камешек.
Алина осталась стоять рядом. Ей хотелось спросить, что именно произошло тогда, чем бабушка помогла, почему это до сих пор звучит так тяжело. Но Наталья Игоревна сжала губы в тонкую линию, и стало ясно: каждое лишнее слово даётся ей с трудом.
— Я схожу в райцентр, — сказала Алина после паузы. — Может, вам что-нибудь нужно привезти?
— Нет.
Одно короткое слово прозвучало так окончательно, что переспрашивать было невозможно.
В райцентре Алина купила продукты, потом зашла в небольшую контору, где сидел оценщик недвижимости, и договорилась, что он приедет через день. Назад она возвращалась на попутке. Водитель — коренастый мужчина лет пятидесяти, с загорелым лицом и облупившимся от солнца носом — оказался разговорчивым.
— Захаровой дом, значит? А-а, Лидии. Знаю, конечно. Дом жалко. Добротный был. И Лидию жалко. Хорошая женщина была, только совсем одна под конец осталась. Наталья к ней через день бегала: то еды занесёт, то проверит, поела ли, то печку глянет, не забыла ли заслонку закрыть.
Алина молча слушала, и в груди у неё поднималось неприятное, колючее чувство. Это была не совсем вина. Скорее — внезапное понимание, насколько огромной оказалась та часть бабушкиной жизни, о которой она ничего не знала.
— А Наталья Игоревна ей кем приходилась? — спросила она.
— Да соседка. В нашей школе работала. Математику вела, физику. Двадцать восемь лет детям отдала. Потом на пенсию ушла, огород, козы, хозяйство. Живёт одна. Мужа давно нет, детей Бог не дал.
Мужчина на секунду притих, крутанул руль, объезжая глубокую яму на дороге, и продолжил:
— Они с Лидией крепко держались друг за друга. В церковь вместе ходили, на рынок в район ездили. А когда Лидия совсем слабеть стала, Наталья ей и готовила, и стирала, и дом прибирала. Денег, понятно, не брала. По дружбе. По уважению.
Водитель высадил Алину у поворота, дальше она пошла пешком по просёлку, держа в руках два тяжёлых пакета. Солнце припекало спину, под ногами сухая пыль взлетала лёгкими серыми облачками. И чем ближе она подходила к бабушкиному дому, тем яснее становилась простая, беспощадная мысль: чужая женщина двенадцать лет была рядом с её бабушкой, а родная внучка за всё это время не приехала ни разу.
Но ведь это была не её вина. Это Марина всё отрезала, всё запретила, всё объяснила по-своему.
Или всё-таки не только Марина?
Егор нашёл котёнка ближе к обеду. Рыжего, худого до прозрачности, с оборванным краешком левого уха. Он сидел под крыльцом, не прятался и смотрел на мальчика большими жёлтыми глазами.
— Мам, можно мы его оставим?
— Нет.
— Ну мам…
— Нет, Егор. Мы послезавтра уезжаем.
Сын надулся, но от котёнка не отошёл. Принёс из Натальиной банки блюдце молока, поставил на землю и присел рядом на корточки. Котёнок сначала недоверчиво потянул носом воздух, потом припал к блюдцу и стал лакать быстро, жадно, дрожа всем маленьким телом.
Алина стояла в дверях и смотрела на сына. В Киеве он так не улыбался. Там его улыбка всегда была осторожной, словно он заранее оглядывался, не отберут ли у него эту короткую радость.
Потом она вернулась в комнату и занялась бабушкиными вещами. Это оказалось куда тяжелее, чем она представляла. Не телом — душой. Каждый предмет цеплял за невидимую ниточку, тянул за собой воспоминание или то, что могло бы стать воспоминанием, если бы Алина когда-нибудь сюда приезжала.
На тумбочке лежала вязаная салфетка — бабушка всегда вязала зимой, повторяя, что рукам нельзя без дела. В ящике нашлись старые очки в потёртом футляре. На полке стояла стопка тетрадей с рецептами, исписанных крупным, немного неровным, почти детским почерком Лидии.
В самом нижнем ящике шкафа Алина обнаружила коробку. Обычную картонную, перевязанную шпагатом. На крышке простым карандашом было выведено: «Для Алины».
Пальцы у неё дрогнули.
Она развязала узел. Под крышкой лежали письма. Много писем — не меньше тридцати. Все в конвертах. На каждом бабушкиной рукой было написано: «Алине. Киев». Но ни на одном конверте не было почтового штемпеля.
Их так и не отправили.
Алина взяла верхний конверт, достала сложенный листок и начала читать.
«Алиночка, родная моя. Сегодня у тебя день рождения, тебе исполнилось двадцать три. Я испекла твой любимый яблочный пирог, хотя есть его, кроме меня и Натальи, некому. Наталья ругается, говорит, что я глупая и должна сесть на автобус да поехать к тебе сама. А я боюсь. Боюсь, что ты не откроешь дверь. Боюсь, что Марина наговорила тебе такого, после чего ты и видеть меня не захочешь. Я не знаю, какие слова она выбрала. Но знаю одно: правду она умеет превращать в яд».
Алина опустила листок на колени.
Марина. Мама.
Что имела в виду бабушка? Мать всегда повторяла одно и то же: Лидия была жёсткой, холодной, бесчувственной женщиной, испортившей ей всё детство. «Ноги моей там не будет, и тебе там делать нечего» — эта фраза сопровождала Алину с ранних лет. Она верила. Ребёнку легче верить тому, кто рядом, кто кормит, укладывает спать и объясняет мир.
Она раскрыла второе письмо. Дата стояла мартовская, тогда Алине было двадцать пять.
«Алиночка. Сегодня заходила Наталья, принесла газету. Там написали про новый телефон, с которого можно письма прямо в воздух отправлять. Я толком не поняла, как это, но Наталья говорит, что молодёжь теперь так и общается. Наверное, и ты тоже. А я по старинке пишу на бумаге. Хоть и не отправляю. Иногда мне кажется, что эти письма — наш разговор. Будто ты сидишь напротив, слушаешь меня, а я рассказываю тебе про огород, про погоду, про кота Степана, который научился лапой открывать шкаф с крупой».
У Алины защипало в носу. Она прикрыла лицо ладонью, медленно вдохнула, потом так же медленно выдохнула. После этого взяла следующее письмо. Потом ещё одно. И ещё.
Лидия писала ей каждый месяц.
Она рассказывала о дожде и жаре, о картошке, которая в тот год не уродилась, о смородине, давшей неожиданно много ягод. Писала, как перекрасила забор в зелёный цвет, потому что белый показался слишком скучным. Упоминала Наталью Игоревну, которая учила её делать козий сыр. Рассказывала об одиночестве без жалоб, почти буднично, будто говорила о перемене погоды: «Сегодня снова никто не заходил. Но я уже привыкла».
И в каждом письме была одна и та же строка. Всегда. Без исключений.
«Я очень по тебе скучаю».
К вечеру Алина сидела на крыльце, держа коробку на коленях. Егор спал в доме. Рядом с ним, свернувшись клубком на покрывале, лежал тот самый рыжий котёнок, который каким-то чудом уже успел пробраться на кровать. Алина не стала выгонять ни сына, ни кота.
В сумерках послышались шаги. Наталья Игоревна появилась у калитки так тихо, как появляются в деревнях: без стука, без оклика, будто просто вырастая из темноты.
Она остановилась, посмотрела на коробку и сказала:
— Нашла.
Не спросила. Утвердила.
— Вы знали? — голос Алины прозвучал глухо.
Наталья Игоревна подошла и опустилась рядом на ступеньку. Некоторое время обе молчали. Алина ждала. Где-то далеко тянули свою ночную песню лягушки, и этот мирный, влажный звук казался почти нереальным, словно принадлежал не этой жизни, а сну.
— Лидия писала тебе каждый месяц, — наконец произнесла соседка. — Первые два года я относила конверты на почту.
Алина резко повернула голову.
— И?
— Они возвращались. Все до одного. С пометкой: «Адресат отказался от получения».
Тишина стала такой плотной, что в ней можно было услышать собственное дыхание.
— Мама, — едва слышно сказала Алина.
— Я не знаю, — Наталья Игоревна медленно покачала головой. — И Лидия не знала. Может, Марина перехватывала письма. Может, кто-то из соседей по подъезду. Первый конверт вернулся, второй, третий… Потом Лидия перестала отправлять. Но писать не перестала.
Алина опустила взгляд на свои руки. Они лежали поверх коробки, и пальцы мелко, почти незаметно дрожали.
— Почему она сама не приехала?
Наталья Игоревна повернулась к ней. В темноте угадывались только очертания лица: резкие скулы, прямой нос, усталая линия рта.
— Приезжала, — сказала она. — Один раз. Тебе тогда было двадцать семь. Ты уже жила с мужем. Лидия добралась до Киева с пересадками, почти шесть часов в дороге. Нашла твой дом, простояла у подъезда около часа. Потом увидела, как ты выходишь. С мужчиной, с пакетами. Ты смеялась. И Лидия ушла.
— Почему? — спросила Алина, и голос у неё сорвался, стал хриплым.
— Испугалась, что разрушит тебе счастье.
Алина зажмурилась. Тишина вокруг вдруг стала невыносимой, будто звенела прямо в ушах.
— Она думала, Марина тебе всё рассказала, — тихо продолжила Наталья Игоревна. — Про твоего отца.
Алина открыла глаза.
— Что именно про отца?
Пауза повисла между ними тяжёлая, длинная.
— Это не моя тайна.