А Лидия таких слов не знала. Не от холодности и не от отсутствия любви — просто в её время о чувствах вслух почти не говорили.
Алина сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.
— А когда Марина собралась замуж за Дмитрия, — продолжила Наталья, — Лидия была категорически против. Не потому, что Дмитрий ей казался плохим. Парень он был неплохой, добрый даже. Только слабый. Влез куда-то, связался с сомнительными людьми, подписал какие-то документы, даже не разобравшись, что там написано. Лидия это нутром чуяла, пыталась остановить. А Марина решила, что мать опять командует. Что хочет отнять у неё единственное счастье.
Над верандой шевельнулась яблоневая ветка. Один лист сорвался и плавно опустился Алине на колено — прохладный, влажный от утренней росы.
— Когда Дмитрия забрали, Марина будто надломилась, — тихо сказала Наталья. — Не в один день. Понимаешь, бывает, доска сначала даёт маленькую трещину, потом всё сильнее выгибается, а потом ломается пополам. Вот и с ней так было. И вместо того чтобы принять материнскую руку, она возненавидела Лидию. За всё сразу. За Дмитрия, за бедность, за позор перед людьми, за чужие разговоры. Собрала тебя и уехала.
Наталья ненадолго замолчала, глядя куда-то мимо Алины.
— В ту ночь Лидия постучала ко мне в окно. Среди ночи. Стоит на улице босая, в одной сорочке, вся дрожит от холода. И только повторяет: «Наташа, она Алину увезла. Я даже обнять её не успела».
На третий день Алине нужно было возвращаться. Автобус из районного центра отправлялся в четырнадцать двадцать. К девяти утра сумки уже стояли у двери, полы были подметены, окна закрыты, а ключи лежали в кармане её куртки.
Егор сидел на ступеньках крыльца и держал на руках Рыжика. Котёнок урчал так громко, что этот ровный тёплый звук был слышен даже сквозь прикрытую дверь.
Алина вышла во двор. Солнце поднялось уже довольно высоко и начинало припекать. Земля на грядках успела прогреться, от неё поднималось тонкое, почти невидимое марево. У забора Натальи яркими оранжевыми пятнами полыхали бархатцы, и Алине на мгновение показалось, будто вдоль штакетника разложены крошечные костры.
Наталья Игоревна ждала у калитки. В руках у неё была стеклянная банка.
— Малиновое, — сказала она, протягивая её Алине. — Из Лидиной малины. Последнее, что собрали.
Алина приняла банку. Стекло приятно холодило ладони.
— Наталья Игоревна…
— Что?
— Я дом продавать не буду.
Наступила тишина. Где-то за соседним забором смешно чихнул козлёнок.
— То есть… не сейчас, — добавила Алина после паузы. — Мне надо всё обдумать. Разобраться. С мамой. С собой. С… отцом.
Наталья Игоревна кивнула. На её лице не было ни радости, ни упрёка — только спокойное, внимательное принятие.
— Я приеду через месяц, — сказала Алина. — На неделю точно. Может, останемся дольше. Если вы не возражаете, Егор побудет здесь, на свежем воздухе. Ему это пойдёт на пользу.
— Не возражаю.
Они стояли друг напротив друга: две женщины, разделённые низким забором, банкой малинового варенья и сорока одним годом дружбы, которую Алина только начинала постигать.
— Спасибо вам, — произнесла она. — За бабушку. За огород. За то, что всё это сохранили.
Наталья Игоревна резко отвернулась, слишком быстро — так отворачиваются люди, не желающие показывать лицо.
— Иди уже, — глухо сказала она. — Автобус ждать не станет.
В дороге Егор прижимался лбом к стеклу и смотрел, как назад уплывают поля, посадки и редкие домики. Рыжик сидел у Алины на коленях в картонной коробке, где она заранее проколола ручкой несколько отверстий для воздуха.
— Мам.
— Да?
— Мы точно сюда вернёмся?
— Точно.
Он немного помолчал, будто проверяя её ответ на прочность.
— А баба Наталья там будет?
— Будет.
Егор удовлетворённо кивнул и снова повернулся к окну.
Алина достала из сумки старую фотографию. Молодая Марина, совсем маленькая она сама в чепчике и мужчина с печальными глазами. Семья, которая когда-то существовала. Семья, которую разрушили не только беды и чужие ошибки, а молчание. Долгое, упрямое, обиженное молчание, где каждый принял чужую боль за чужую волю.
Она спрятала снимок в паспорт, между страницами.
Автобус гудел, покачивался на просёлочной дороге, подпрыгивал на ямах, а Алина думала о том, что ей теперь придётся сделать. Позвонить матери. Не для того, чтобы обвинять. Не для очередной ссоры. А чтобы спросить всего одно: «Мама, почему ты отправляла бабушкины письма обратно?»
Возможно, Марина тут же бросит трубку. Возможно, начнёт кричать. А может, впервые за много лет не выдержит и заплачет.
Но молчать дальше Алина уже не могла.
За окном мелькали деревья, столбы, облака, вытянутые над дорогой. Деревня оставалась позади — маленькая, зелёная, спрятанная среди садов, со своими заборами, козами, грядками и особенной тишиной. И где-то там, в этой тишине, Наталья Игоревна, наверное, снова вошла в Лидин огород, присела между грядками и принялась вынимать из земли мелкие камешки.
Потому что огород ждать не умеет.
И потому что она дала Лидии обещание.
Через месяц Алина снова стояла перед знакомой калиткой. На этот раз щеколда открылась легко, без упрямого скрипа, будто калитка и правда ждала её возвращения. Егор проскочил вперёд и, не оглядываясь, закричал:
— Рыжик, мы приехали!
Хотя Рыжик остался в Киеве, и встречать Егора здесь было вроде бы некому.
Но почти сразу из-под крыльца выскочил тот самый рыжий котёнок — подросший, окрепший, с зажившим ухом и нахальным взглядом полноправного хозяина двора. Егор радостно рухнул перед ним на колени.
— Вы его кормили? — крикнула Алина через забор.
Наталья Игоревна стояла возле своей калитки, как будто появилась там ровно в тот момент, когда была нужна.
— А что оставалось делать? — отозвалась она. — Прибился. Не на улицу же гнать.
Улыбки в её голосе не было, но Алина уже начинала понимать эту женщину. Плотно сжатые губы, слегка поднятая бровь, руки, спрятанные в карманы фартука, — именно так Наталья Игоревна выглядела, когда была довольна.
Алина вошла в дом. Поставила сумки у стены, прошлась по комнатам, открыла окна настежь. Свежий воздух ворвался внутрь, и дом будто вдохнул после долгого сна. Зашевелились занавески, тихо скрипнула половица, в кухне отозвался старенький холодильник — загудел негромко и приветливо, словно узнал хозяйку.
На столе стояла банка с полевыми цветами. Ромашки, колокольчики, несколько сиреневых головок клевера. Месяц назад Алина ничего такого здесь не оставляла.
Наталья.
Она села за стол и достала из сумки тетрадь. Самую обычную, в клетку, купленную в канцелярском магазине рядом с домом. На первой странице она вывела: «Дорогая бабушка».
И замерла.
Слова не шли. Они будто толпились у неё в груди — тяжёлые, неловкие, слишком большие, чтобы сразу стать строками на бумаге.
Тогда Алина медленно написала: «Я прочитала твои письма. Все тридцать два. И я приехала».
Письмо получилось странным. Неправильным. Его адресат уже не мог открыть конверт, провести пальцами по строчкам, ответить. Но теперь Алина знала: иногда важно не то, дойдёт ли письмо. Важно, что слова всё-таки были произнесены. Пусть даже только на бумаге. Пусть даже их никто никогда не прочитает.
Бабушка, кажется, понимала это лучше многих.
Алина закрыла тетрадь, поднялась и вышла на крыльцо.
Егор лежал прямо на траве, а рыжий котёнок устроился у него на животе и довольно щурился на солнце. За забором Наталья Игоревна подвязывала малину. Её руки работали быстро и уверенно, будто сами знали, что делать, без подсказок и лишних движений.
Алина спустилась во двор и подошла к штакетнику.
— Наталья Игоревна.
— Ну?
— Научите меня ухаживать за огородом.
Соседка посмотрела на неё долго, внимательно, почти строго — так смотрят на человека, прежде чем доверить ему что-то по-настоящему важное.
— Калоши есть?
— Нет.
— Тогда возьми Лидины. В сенях стоят. Вторая полка слева.
Алина нашла калоши именно там, где сказала Наталья Игоревна. Чёрные, потрескавшиеся, с засохшей глиной на подошвах. Они оказались ей немного велики. Алина надела их, неловко переступила с ноги на ногу и вышла в огород.
После утреннего полива земля была влажной, тёплой, мягкой. Алина остановилась между грядками и посмотрела на свои ноги в бабушкиных калошах, на свои руки, которые никогда прежде не умели выдёргивать сорняки, на солнце, пригревающее макушку.
— Начнём с самого простого, — сказала Наталья Игоревна, появляясь рядом. — Видишь вот эти, с зубчатыми листочками? Это сорняк. Бери ближе к земле и тяни осторожно, чтобы корень целиком вышел.
Алина наклонилась, ухватила тонкий стебель двумя пальцами и потянула. Корешок выскользнул из влажной земли с тихим чмокающим звуком, и с него посыпались тёмные комочки.
— Хорошо, — сказала Наталья Игоревна.
Это было первое одобрение, которое Алина услышала от неё за всё время. Всего одно слово. Но оно оказалось тёплым, как земля под ладонями.
Они работали рядом и почти не разговаривали. Каждая — на своей полосе, в своём ряду, со своими мыслями. Алина выдёргивала сорняк за сорняком и вспоминала, что матери она всё-таки позвонила. Неделю назад. Марина не бросила трубку сразу. Не накричала. Долго молчала, так долго, что Алина уже подумала, будто связь оборвалась. Потом сказала: «Я не хочу об этом говорить». И первой завершила звонок.
Но номер не заблокировала.
И Алине этого было достаточно. Пока. На сегодняшний день — достаточно.
Она вытянула из земли ещё один сорняк. Потом следующий. Солнце мягко грело спину, Егор смеялся где-то возле крыльца, котёнок носился за сухим листом, а рядом, по другую сторону низкого штакетника, Наталья Игоревна тихо напевала себе под нос.
Это была простая мелодия без слов — немного грустная, спокойная, такая, какие поют люди, когда уверены, что их никто не слышит.