В то воскресенье мои дети явились ко мне без предупреждения — сразу оба. Такого, кажется, не бывало уже года три. Они устроились за столом рядом, прямо напротив, и выглядели так, будто пришли не в гости, а принимать у меня экзамен. Наталья пальто сняла, но сумку с колен не убрала, словно находилась не у матери, а в незнакомой квартире. И я почти сразу поняла: сегодня будут разбирать меня.
— Мам, нам нужно поговорить серьёзно, — произнёс Сергей и тут же перевёл взгляд на сестру, как будто передавал ей право первого слова.
А началось всё ещё в апреле — с моей теплицы на даче. После сильного ветра дверь перекосило так, что сама я с ней уже не справлялась. Я разместила объявление, и вскоре приехал мастер на стареньком «Ланосе»: высокий, седой, аккуратный, с небольшим чемоданчиком. Инструменты он доставал оттуда так бережно и точно, будто хирург перед операцией. Назвался Константином.
Он провозился у меня часа два и, конечно, починил не одну только дверь. Денег брать не захотел: сказал, что работы там было «на пять минут». Но после этого почему-то не спешил уезжать, стоял возле машины, поправлял рукав, смотрел на теплицу. Я предложила ему пообедать. И он ел мой суп так, что я вдруг вспомнила: готовить для другого человека — совсем не то же самое, что ставить тарелку перед собой одной.
Спустя два дня Константин снова появился. Объяснил, что заехал посмотреть, крепко ли держится дверь. Дверь держалась отлично, и мы оба прекрасно это понимали.
Ему шестьдесят пять. Он инженер, всю жизнь проработал на заводе, четыре года назад похоронил жену. Дочь живёт во Львове и давно зовёт его к себе, но он не соглашается: говорит, человеку надо оставаться там, где лежат его инструменты. Он оказался удивительным человеком: умеет молчать так, что рядом не пусто; чинит всё, что капает, скрипит или крутится; чай заваривает почти по инструкции, обязательно прогревая чайник.
В мае мы ездили с ним на рыбалку. Рыбы я не поймала, зато комаров — сколько угодно, и смеялась там так легко, будто снова стала девчонкой. В июне я сшила ему рубашку — первую рубашку за пятнадцать лет моей одинокой жизни.
Все эти пятнадцать лет я была уверена, что привыкла к одиночеству. А потом поняла: не привыкла вовсе, просто наизусть выучила вечера, в которых никто не спрашивает, что у нас сегодня на ужин.
Я ничего не скрывала. Я лишь берегла это новое чувство — осторожно, двумя руками, как что-то редкое и хрупкое.