— Мам, ты бы лучше не над грядками сидела, а оладий к чаю нажарила. Мы же с дороги, нормально даже перекусить не успели, — Диана с раздражающим стуком опустила на старый деревянный стол пустую чашку, широко зевнула и поправила солнечные очки, сползшие почти на самый лоб.
Надежда застыла у парника, так и не сумев сразу выпрямить ноющую спину. В одной руке она держала маленькую лопатку, вся перепачканная сырой чёрной землёй, а субботнее утро только-только перевалило за десять. Она заранее мечтала о спокойных выходных: привести в порядок молодую клубнику, напоить огурцы в теплице, потом сесть на крыльце с кружкой душистого травяного чая и слушать, как у забора шуршит листьями старая антоновка. Но полчаса назад деревенскую тишину разрезал резкий скрип тормозов, и во двор, взметнув за собой пыль, вкатилась серебристая машина сына.
— На кухонном столе батон свежий лежит, сыр в холодильнике, чайник я совсем недавно кипятила, — тихо ответила Надежда, снимая с рук плотные тканевые перчатки и ровно складывая их на край деревянного бортика. — Возьмите сами, нарежьте, поешьте. Я только эту грядку закончу, пока солнце совсем не припекло.
Невестка недовольно поджала аккуратно накрашенные губы и обернулась к автомобилю. Андрей в это время вытаскивал из багажника туго набитые спортивные сумки, складные шезлонги и ещё какие-то пакеты.
— Батон уже, наверное, сухой, а сыр у тебя обычный магазинный, будто резиновый, — бросила Диана через плечо, направляясь к крыльцу и даже не удосужившись закрыть калитку. — Мы думали, ты к нашему приезду хоть пирог испечёшь. С ягодами. В прошлый раз был такой хороший, со смородиной.
Надежда медленно выдохнула и опустилась на низкую лавочку возле колодца. Ей было пятьдесят восемь. В городской поликлинике она работала старшим регистратором, и каждый будний день вытягивал из неё последние силы. Бесконечные очереди, карточки, раздражённые пациенты у окошка, звонки, вопросы, жалобы — всё это сливалось к вечеру в тяжёлый, звенящий шум в голове. Дача, доставшаяся ей от родителей и заново обжитая уже после давнего развода, оставалась единственным местом, где она могла наконец дышать спокойно. Здесь каждая доска на веранде, каждый куст крыжовника, каждый побеленный кирпичик в фундаменте был знаком её рукам.
По дорожке показался Андрей. Он нёс под мышкой тяжёлую портативную колонку, а в другой руке — упаковку газированной воды.
— Привет, мам, — он небрежно чмокнул её куда-то в висок и едва не задел плечом пышно цветущую гортензию. — Мы на пару дней, подышать, от города отойти. Слушай, где у тебя решётка для мяса? Мы свинину взяли. Замаринуешь быстренько со своим луком? У тебя всегда мягче выходит, чем в этих готовых маринадах из магазина.
— Андрей, я ведь просила: предупреждай хотя бы накануне вечером, — с упрёком сказала Надежда, глядя, как сын будто заранее отмахивается от её слов. — У меня на сегодня совсем другие дела были. Теплицу надо подвязать, в погребе прибраться.
— Ой, мам, ну оставь ты эти грядки, — донёсся его голос уже из летней кухни. — Кому сейчас это всё нужно? На рынке всё недорого стоит. Лучше найди нам чистые полотенца, а то мы свои в городе на сушилке забыли.
Минут через пятнадцать её тихий двор уже был полон чужой, беспокойной суеты. Колонку поставили прямо на стол в беседке, и из неё тяжёлым глухим стуком пошли басы, заглушившие и птиц, и шелест листвы. Семилетний внук Матвей с радостным воплем пронёсся по выложенной плиткой дорожке и по пути пнул пластиковую лейку. Та с грохотом покатилась прямо в грядку, где только начали подниматься нежные ростки салата.
— Матвей, осторожнее! Не топчи зелень, — попыталась окликнуть его Надежда, поднимая помятую лейку.
Мальчик даже головы не повернул. Он уже мчался дальше на самокате, разбрасывая колёсами мелкий гравий и сбивая тонкие стебельки укропа. Диана к тому времени успела переодеться в лёгкий шёлковый сарафан и устроилась в шезлонге под яблоней с планшетом в руках. На выходки сына она не отреагировала вовсе.
— Пусть побегает ребёнок, — лениво протянула она, пролистывая новости. — Он всю неделю в квартире просидел. Мам, ты бы лучше Матвею каких-нибудь ягод собрала. Только хорошо помой, у него живот чувствительный. И клубники нарви, мы видели, у тебя за сараем уже красная пошла.
Надежда стояла посреди собственного двора и чувствовала, как внутри снова поднимается знакомая, глухая и тяжёлая обида. Всё это повторялось не впервые и даже не второй раз. Каждый тёплый сезон начинался для неё одинаково: стоило майским дням стать по-настоящему погожими, как её спокойный участок переставал быть местом отдыха и снова превращался в чужую удобную пристань.