Теперь, с наступлением каждого тёплого мая, всё шло по одному и тому же кругу. Андрей с Дианой давно уже относились к её дому не как к материнскому уголку, где надо бы проявить внимание, спросить, чем помочь, поберечь чужой труд, а как к бесплатной даче с обслуживанием, едой и удобствами. С собой они почти ничего не брали: ни порошка для стирки, ни туалетной бумаги, ни масла, ни сахара, ни поленьев для бани, ни даже овощей к столу. Всё это будто само собой находилось у Надежды — в кладовке, в погребе, в сарае, на грядках. А после их отъезда ей неизменно доставались заваленная раковина, липкая от жира плита, примятые цветы, вытоптанные грядки и холодильник, в котором сиротливо пустовали полки.
Сначала Надежда молчала. Уговаривала себя, что молодым и правда нелегко: Андрей целыми днями пропадает на складе, Диана выматывается с ребёнком, городская суета кого угодно измотает. Ей хотелось оставаться для них доброй матерью, понимающей свекровью, человеком, к которому едут с теплом, а не только за удобством. Хотелось хоть иногда услышать не приказ, не претензию, а простое человеческое: «Спасибо, мама». Но незаметно её забота стала восприниматься как обязанность. Стоило ей попросить сына прикрутить расшатавшуюся петлю, поправить забор или помочь с поливом, как в ответ появлялось раздражённое лицо и тяжёлое молчание.
К обеду жара разошлась всерьёз. Надежда оставила огород, хотя там ещё было полно работы, и встала к плите, от которой пышало так, будто в кухне растопили печь. Она почистила молодую картошку, нарезала свежих огурцов с редиской, быстро смешала салат и полила его пахучим домашним маслом. Мясо, которое Андрей привёз с собой, она тоже подготовила — замариновала, чтобы потом можно было пожарить. Поясницу тянуло всё сильнее, в висках глухо стучало, а влажный жар от кастрюль и сковородок словно обволакивал голову плотной ватой.
Когда Надежда вынесла на веранду большую эмалированную миску с дымящейся картошкой, щедро посыпанной зеленью, все уже расположились за столом так, будто ждали не хозяйку, а официантку.
— А почему огурцы обычные? — недовольно скривилась Диана, подцепив вилкой тонкий кружочек. — Я же тебе ещё в прошлый раз сказала: Матвей свежие почти не ест. Ему бы малосольных, хрустящих, с чесночком. У тебя в погребе наверняка есть открытая банка.
— В погребе только прошлогодние закрутки, — устало ответила Надежда и присела на самый край лавки, промокая полотенцем вспотевший лоб. — Новые я ещё не делала. Ешьте то, что поставлено. Андрей, после обеда натаскай мне, пожалуйста, воды из колодца в бочки. Насос опять чудит, я боюсь его включать, вдруг окончательно перегорит.
Сын нехотя поднял глаза от телефона, прожевал хлеб, нахмурился так, будто мать попросила его не о двух-трёх вёдрах, а о подвиге, и откинулся на спинку стула.
— Мам, ну какой ещё колодец в такую жару? — протянул он с явным неудовольствием. — Я сюда приехал хоть немного спину отпустить. У меня после смены и так поясницу простреливает. Может, завтра вечером посмотрю твой насос, если получится. А пока полей из бака лейкой. Тебе движение только на пользу.
— На пользу? — тихо повторила Надежда и посмотрела на него прямо, не моргая. — Я с семи утра не присела толком. Обед вам сделала, ягоды для Матвея перебрала, посуду за вами перемыла. Мне скоро шестьдесят, Андрей. И я должна таскать вёдра одна, пока ты сидишь с телефоном?
Над столом словно опустилась тяжёлая крышка. Даже ложки перестали звякать. Андрей смутился, отвёл глаза, но не успел произнести ни слова — вместо него тут же заговорила Диана. Она нарочито громко бросила вилку на тарелку, выпрямила спину и сцепила руки на груди.
— Мы, между прочим, отдыхать приехали! — резко сказала она, повышая голос настолько, что её, наверное, было слышно и у дальних яблонь. — Ты всю неделю здесь, на свежем воздухе, среди своих цветов и грядок. А мы в городе задыхаемся и работаем без остановки. Можно ведь ради родного сына и внука раз в неделю приготовить обед без этих вечных упрёков и недовольного лица. У тебя из любой мелочи трагедия. Если тебе так трудно налить тарелку супа, скажи прямо — мы поедем в кафе.
Надежда медленно перевела взгляд с раскрасневшегося, уверенного в своей правоте лица невестки на сына. Андрей молчал. Он старательно рассматривал рисунок на клеёнке, будто именно там нашёлся ответ на все вопросы. Всем своим видом он показывал: лишь бы Диана не переключилась на него, лишь бы скандал не коснулся лично его. Когда жена отчитывала его мать так, словно перед ней была не хозяйка дома, а провинившаяся прислуга, на его лице не дрогнул ни один мускул.
И в эту секунду внутри у Надежды что-то тихо оборвалось. Не громко, не с болью, а почти незаметно — как рвётся тонкая нить, много лет удерживавшая вместе терпение, чувство вины и страх оказаться плохой матерью. Странным образом ей вдруг стало легко. Даже удивительно спокойно. Жар, духота, усталость — всё будто отступило на шаг, а мысли прояснились так резко, словно после долгой грозы в комнате наконец открыли окно.
— В кафе, значит, можете поехать? — произнесла она ровным, совершенно спокойным голосом и поднялась из-за стола.
— Да хоть в кафе, — Диана дёрнула плечом, явно не ожидая никаких последствий. — Там, по крайней мере, над душой не стоят с ведрами и претензиями.
Надежда ничего не сказала. Она просто повернулась, вышла с веранды и направилась в дом.
В прохладной тишине своей маленькой спальни она остановилась у шкафа. Пальцы её не дрожали, когда она открыла дверцу.