Я всё равно не возразила. Слова застряли где-то внутри. Да и спорить я давно разучилась — жизнь приучила.
Платье я выутюжила до последней складочки. Тёмно-синее, скромное, с маленькими пуговками, купленное ещё три года назад на скидках. Не новое, зато чистое и вполне приличное. Перед выходом задержалась у зеркала: невысокая женщина с коротко остриженными волосами, уставшим лицом и глазами, в которых слишком много пережитого. Наверное, для дорогого ресторана на Печерске я выглядела чересчур простой.
В сумочку я положила старую фотографию. Денису там пять лет: полосатая маечка, испачканный облепиховым вареньем подбородок и такая улыбка, что сердце сжималось. Думала, если выпадет подходящий момент, покажу Полине.
В ресторан я зашла, крепко вцепившись в ручки сумки обеими ладонями. Денис ждал у входа. Быстро окинул меня взглядом сверху вниз, задержался на платье, на туфлях, на причёске. Потом коротко кивнул — будто поставил отметку: можно. Подхватил меня под локоть и повёл между столиками так поспешно, словно опасался, что кто-нибудь остановит нас и начнёт расспрашивать.
Место мне досталось на самом краю длинного стола. С левой стороны сидела тётя Полины, Людмила, весь вечер почти не выпускавшая из рук телефон. Справа стул пустовал. Сам Денис устроился напротив, но далеко — через несколько человек, рядом с женой.
Между нами возвышалась ваза с белыми лилиями. Запах у них был тяжёлый, сладкий до тошноты, от него першило в горле.
Первый час тянулся под бесконечные тосты. Гости вставали по очереди и произносили гладкие, выверенные речи о Галине Павловне: о её заслугах в музыке, о семейных устоях, о благородстве, выдержке и внутренней силе. Слова текли ровно, блестяще, будто поверхность дорогого лакированного шкафа.
Я понемногу ковыряла салат, запивала его минеральной водой и не вмешивалась. Денис ведь просил именно об этом.
Когда какой-то мужчина в бархатном пиджаке поднял бокал «за корни, питающие большое дерево», я случайно встретилась глазами с сыном. Он смотрел на меня через весь стол, и в этом взгляде было одно-единственное приказание: молчи.
Я и молчала.
Полина в тот вечер вина почти не касалась. Сидела ровно, с прямой спиной, внимательная, собранная. И всё время наблюдала. Я замечала, как её взгляд переходил с Дениса на меня, потом снова возвращался к нему. Несколько раз она наклонялась к мужу и что-то тихо говорила. Денис едва заметно мотал головой, а Полина сжимала губы.
После горячего Людмила наконец отложила телефон экраном вниз и повернулась ко мне:
— Простите, а вы чем занимаетесь?
Я уже собиралась ответить, но Денис оказался быстрее.
— Мама сейчас на пенсии, тётя Людмила. Отдыхает.
Людмила чуть приподняла брови:
— А раньше?
На секунду за столом повисла пауза. Я успела заметить, как Денис сжал салфетку в кулаке так сильно, что побелели костяшки пальцев.
— Работала в сфере лёгкой промышленности, — наконец произнёс он.
Звучало солидно. Почти красиво. Только на самом деле за этими словами стояли тридцать лет у промышленной швейной машинки, в цеху, где зимой пар шёл изо рта, а пальцы к вечеру немели так, что их приходилось отогревать под горячей водой. Но, видимо, такие подробности не предназначались для людей с Печерска.
Людмила равнодушно кивнула и снова потянулась к телефону.
А я убрала руки под стол. Посмотрела на свои пальцы с коротко остриженными ногтями, на огрубевшую кожу, на распухшие суставы. На руки, которыми я кроила, строчила, стирала, готовила.