Ими я прижимала к себе маленького четырёхлетнего мальчишку, когда по ночам он всхлипывал в подушку и снова спрашивал, почему папа больше не приходит.
В тот момент мне страшно захотелось исчезнуть. Просто подняться, взять сумку и незаметно выйти из зала, пока на меня никто не смотрит.
Но я не ушла. Потому что матери, как бы больно им ни было, обычно остаются.
Сладкое принесли ближе к девяти. В высоких стеклянных креманках стоял тирамису, на блестящем блюде лежали нарезанные фрукты. Галина Павловна поднялась со своего места, собираясь произнести заключительный тост.
Она улыбнулась гостям и сказала, что ей необыкновенно повезло с окружением: с близкими, с друзьями, с семьёй. И, разумеется, с зятем.
— Денис, дорогой, вы с Полиной — моя самая большая радость.
Денис сразу оживился. Лицо его просияло, он благодарно кивал, поднимал бокал, что-то говорил в ответ. А обо мне не прозвучало ни звука. Словно он появился на свет уже взрослым, сам себя вырастил, сам поставил на ноги и никому ничем не обязан.
Хрусталь тонко зазвенел. Где-то рядом снова заиграла скрипка.
И вдруг Полина опустила вилку.
Она сделала это неторопливо, почти бесшумно, положив прибор точно вдоль края тарелки. Затем промокнула губы салфеткой, долго посмотрела на Дениса — спокойно, без злости, но так пристально, что у него дрогнуло лицо. После этого она поднялась.
— Можно мне тоже сказать несколько слов?
Разговоры за столом стихли. Галина Павловна слегка кивнула.
Полина не стала говорить громче. Её голос оставался ровным, сдержанным, будто речь шла о вещи простой и давно всем понятной.
— Я хочу представить вам человека, который сидит сегодня за этим столом. Её зовут Марина. Она весь вечер молчит вон там, на краю, потому что мой муж попросил её не привлекать к себе внимания.
Денис побледнел так резко, словно из него разом ушла вся кровь.
— Полина… — выдохнул он.
Но она даже не обернулась к нему. Смотрела только на гостей.
— Марина одна подняла моего мужа с четырёх лет. Днём работала швеёй, часто в две смены, а по вечерам брала заказы на дом. Всё для того, чтобы её сын ходил в бассейн, занимался с репетитором и зимой имел нормальные ботинки, которые он умудрялся убивать за три месяца, потому что гонял мяч во дворе.
Тишина стала почти осязаемой. Кто-то замер с вилкой в руке, кто-то перестал жевать.
— Она никогда не жаловалась. Ни разу не пришла просить помощи. Сегодня она надела единственное нарядное платье, которое у неё есть. И мне стыдно. Только не за неё. За нас.
Полина сделала короткую паузу, а потом произнесла уже тише. Но услышали её все до одного.
— Денис, посмотри на свою маму. Посмотри на её руки. Именно этими руками ты был выращен. Я выходила замуж не за должность, не за дорогой костюм и не за красивую визитку. Я вышла за человека, которого создала вот эта женщина. И если ты начнёшь её стыдиться, ты потеряешь не мать. Ты потеряешь самого себя.
В зале никто не шелохнулся. Людмила уронила телефон себе на колени. Мужчина в бархатном пиджаке уставился в бокал, будто впервые его увидел.
А я сидела неподвижно и чувствовала, как по щекам течёт горячее. Я даже не сразу поняла, что плачу.
Денис вышел на балкон. Минут через пять я всё-таки пошла за ним.
Он стоял у перил, вцепившись в них пальцами так, будто иначе не удержался бы на ногах. Лоб у него блестел от пота, хотя вечер был прохладным. Галстук съехал набок, пиджак сзади помялся.
— Мам… — сказал он хрипло.
Я просто встала рядом.