И стала ждать.
Где-то внизу шуршали по дороге машины, на тротуаре кто-то громко рассмеялся. От земли тянуло прохладой, мокрым камнем и едва заметным запахом опавших листьев. Денис долго молчал, а потом заговорил, так и не обернувшись ко мне:
— Я всё время боялся, что они поймут, откуда я на самом деле. Посмотрят — и решат, что я… не их уровня.
Голос у него сорвался, стал глухим, простуженным. Почти таким же, как в детстве, когда он лежал с ангиной и шептал, чтобы я сварила ему куриный бульон с лапшой.
Я осторожно коснулась его локтя.
— Денис, ты всегда был на своём месте. Всегда. Это я, наверное, не смогла вписаться в вашу новую жизнь.
Он наконец повернулся ко мне. И в эту секунду передо мной стоял не взрослый мужчина в дорогом костюме, а тот самый маленький мальчик четырёх лет — растерянный, испуганный, не понимающий, почему привычный мир вдруг стал таким чужим. Глаза блестели, подбородок мелко дрожал.
— Мам, ты самая… самая настоящая из всех, кого я знаю.
Фраза вышла нескладной. Неловкой, мальчишеской. Но за последние два года никто не говорил мне ничего более точного.
Он обнял меня резко, крепко, почти неуклюже, уткнулся лбом мне в плечо, хотя давно уже был выше меня на целую голову. А я прижала его к себе своими усталыми, огрубевшими, некрасивыми руками — теми самыми, которые, как оказалось, всё ещё умели главное.
Держать своего ребёнка.
Когда мы снова вошли в зал, Полина сидела на моём месте — на том самом стуле у края стола. Перед ней стояли нетронутый кусочек тирамису и пустой стакан из-под воды.
Она подняла на меня глаза.
— Марина, а вы покажете фотографию? Денис сказал, что у вас всегда с собой его детский снимок.
Я расстегнула маленький карман на молнии и достала карточку. На ней был мой Денис: пять лет, полосатая майка, на подбородке — след от облепихового варенья, а взгляд такой хитрый, будто он уже придумал какую-то шалость.
Полина тихо рассмеялась:
— Он до сих пор так варенье ест. Прямо ложкой из банки. И обязательно всё мимо.
К нам подошла Галина Павловна. Наклонилась, внимательно посмотрела на снимок и вдруг покачала головой:
— Ну и разбойник.
И впервые за весь вечер она улыбнулась мне не вежливо, не через силу, а по-настоящему.
— Марина, садитесь ко мне ближе. Расскажете, как вы этого разбойника научили галстук завязывать. Я своего мужа за сорок лет так и не приучила.
Денис стоял у входа в зал и смотрел на нас троих так, будто не до конца верил увиденному. Потом подошёл, сел рядом — и больше уже никуда от меня не пересаживался.
Домой я возвращалась на такси. Машину вызвал Денис. Он проводил меня до двери, сам открыл её и, прежде чем я успела сесть, сказал:
— Мам, в субботу мы с Полиной приедем. Она хочет, чтобы ты научила её шить. Говорит, у неё руки не из того места растут.
Я улыбнулась.
— У неё хорошие руки. Самые что ни на есть правильные.
Такси мягко тронулось. За окном фонари потянулись жёлтыми размытыми пятнами, и город почему-то казался тише, теплее, добрее обычного. Я опустила ладони на колени и посмотрела на них в мерцающем свете проезжающих фар.
Всё те же руки. Сухие, с короткими ногтями, со шрамами и следами работы.
Но впервые за очень долгое время мне больше не хотелось их прятать.