— Мама! — взвизгнула Виктория, резко вскинув голову. — Даже не думай так говорить с Артёмом! Он вообще-то тоже наша семья!
— Семья начинается с уважения, — сухо ответила Елена Сергеевна. — К дому, в который приходишь. К человеку, который в этом доме живёт. А вы явились сюда так, будто заселились в бесплатный пансион, где вас должны кормить, обслуживать и ещё благодарить за ваше присутствие.
Она медленно поднялась из-за стола, отодвинула стул и поставила ладони на скатерть.
— На этом разговор закончен. Никакого размена не будет. Ни сейчас, ни потом. Решение окончательное. Я ухожу спать. Посуду после себя уберите сами. И, пожалуйста, не шумите: утром у меня занятие с учеником по скайпу.
С этими словами Елена Сергеевна вышла из кухни и направилась в спальню. Захлопывать дверь она не стала — просто закрыла её плотно, почти бесшумно. Потом прислонилась к ней спиной и на несколько секунд зажмурилась. Сердце билось так сильно, что стук отдавался где-то в висках. Она ждала, что сейчас начнётся новый приступ криков, обвинений, хлопанья дверями, но за стеной стояла странная тишина. Лишь изредка доносилось злое шипение Виктории и глухое недовольное ворчание Артёма.
Лечь она легла, но уснуть так и не смогла. Спустя пару часов за стеной зашумела вода в ванной. Потом кто-то с силой хлопнул дверцей шкафчика. Через некоторое время в коридоре послышались шаги, приглушённый смешок, шёпот. Они двигались по квартире свободно, без всякого смущения, словно ничего серьёзного не произошло. Будто её отказ был не решением взрослого человека, а досадной помехой, которую можно переждать, переломить, продавить настойчивостью.
Утро выдалось солнечным. Лучи пробивались сквозь занавески и ложились на пол светлыми полосами. Елена Сергеевна проснулась около половины восьмого. До урока оставалось примерно полтора часа. Она накинула тёплый халат, умылась, убрала волосы и пошла на кухню — хотела спокойно сварить себе кофе перед занятием.
Но на пороге остановилась.
Кухня выглядела так, будто по ней пронёсся не человек, а маленькое стихийное бедствие. Грязные тарелки остались на столе, как были. Сковорода стояла рядом, покрытая застывшим белёсым жиром. В раковине плавали использованные чайные пакетики, рядом валялись яблочные очистки. Однако всё это было лишь началом.
На столешнице, прямо поверх разделочной доски, расползлось большое липкое пятно тёмно-красного цвета. Рядом стояла открытая банка вишнёвого варенья — того самого, которое Елена Сергеевна летом варила на даче, тщательно перебирая каждую ягоду. Они не просто достали его без спроса. Они ели прямо из банки, роняли сироп на стол и даже не потрудились взять тряпку. Сладкие капли стекли по светлым фасадам кухонного гарнитура, оставив вязкие бурые дорожки, которые уже начали въедаться в поверхность.
В прихожей оказалось не лучше. Обувь была разбросана посреди прохода. На полу засохли тёмные следы уличной грязи. Из ванной тянулся тяжёлый аромат дорогой пены и соли для ванн. Елена Сергеевна сразу поняла: Виктория воспользовалась японской расслабляющей солью, которую коллеги подарили ей на юбилей.
Это была уже не обычная неаккуратность. Не забывчивость. Не случайная лень. Это выглядело как намеренная, молчаливая расправа. Как демонстративное пренебрежение всем, что принадлежало ей, её труду, её порядку, её дому.
Елена Сергеевна стояла среди этого беспорядка, и вдруг внутри у неё будто щёлкнул какой-то невидимый выключатель. Исчезла жалость. Растворилось привычное чувство вины перед дочерью. Пропал страх показаться слишком жёсткой, обидеть, ранить, не помочь. Всё это словно выгорело дотла. На его месте осталось только ясное, холодное понимание: она права.
Она не стала хватать тряпку. Не принялась отмывать варенье, скрести сковороду, собирать очистки и приводить кухню в порядок за взрослыми людьми. Вместо этого Елена Сергеевна молча включила чайник, достала единственную чистую чашку, заварила себе кофе и ушла в гостиную к ноутбуку.
Занятие прошло на удивление хорошо. Она была собранной, спокойной, внимательной, даже строже обычного. Ученик отвечал уверенно, урок продвигался ровно, и к концу Елена Сергеевна почувствовала, что окончательно взяла себя в руки. После занятия она переоделась в аккуратный домашний брючный костюм, причесалась, слегка подкрасила губы и вернулась на кухню.
На настенных часах было половина одиннадцатого.
Из гостевой комнаты, где ночевали Виктория с Артёмом, донеслось шуршание. Затем скрипнула дверь, по коридору протопали тяжёлые шаги Артёма в сторону ванной. Спустя пару минут на кухню вошла Виктория. Вернее, даже не вошла, а медленно вплыла — в шёлковой пижаме, с растрёпанными волосами и выражением лица человека, которому весь мир с утра чем-то обязан.
Она окинула взглядом кухню, потом посмотрела на мать, сидевшую за столом с газетой и кроссвордом.
— Мам, а завтрак где? — протянула Виктория с искренним недоумением. — Я думала, ты блины сделаешь. Сегодня же выходной.
Елена Сергеевна подняла глаза от газеты.
— Блинов не будет. Завтрака тоже. И обед готовить я не собираюсь.
Виктория нахмурилась, явно не понимая, что происходит.
— Это как — не будет? А нам что есть? Мы вчера в ресторане не ужинали, у нас денег нет.
— Меня это больше не касается, Виктория.
Елена Сергеевна отложила ручку в сторону. Говорила она негромко, но в её голосе появилась такая твёрдость, что дочь невольно переступила с ноги на ногу.
— Посмотри внимательно на стол. На раковину. На шкафчики. На пол в коридоре. Вы устроили здесь свинарник. Испортили продукты, заляпали кухню, натаскали грязи. Вы вели себя не как гости и не как родные люди, а как захватчики, которые пришли разграбить чужой дом.
— Ой, ну только не надо устраивать драму из-за какого-то варенья! — Виктория тут же перешла в привычное наступление и закатила глаза. — Ну капнули чуть-чуть, и что? Протёрла бы тряпкой — пять секунд дела. Ты всё равно дома сидишь, тебе заняться особо нечем, ты же почти на пенсии.
— Я не уборщица. Не служанка. И мириться с таким хамством в собственной квартире больше не намерена.
В этот момент на кухню зашёл Артём. Он тёр глаза, ещё не до конца проснувшись, но, заметив напряжение, сразу насторожился.
— Доброе утро, Елена Сергеевна… А что это за запах? Кофе остался?
— Кофе нет, Артём, — спокойно сказала хозяйка. — Ни для вас, ни для Виктории. Сейчас вы оба идёте в комнату, собираете свои вещи и уходите.
Виктория коротко, нервно рассмеялась.
— Мам, ты вообще себя слышишь? Куда мы сейчас пойдём? Мы собирались у тебя до вечера воскресенья побыть. Нам за город надо съездить по делам, отсюда ближе!
— Поедете со своей съёмной квартиры. Или откуда захотите. Но в моём доме вы больше не останетесь даже на час.
— Ты выгоняешь родную дочь из-за грязной посуды?! — голос Виктории сорвался на визг, а лицо пошло красными пятнами. — Ты нормальная вообще? Настоящие матери ради детей всё делают! Последнее отдают! А ты из-за какой-то сковородки готова удавиться!
— Я двадцать лет отдавала тебе всё, что могла, — ровно ответила Елена Сергеевна.