Денис резко поднялся с дивана, будто его застали на краже. Марина инстинктивно прижала ладони к груди и отступила на полшага.
Валерия Павловна неторопливо поставила чашку на блюдце, выдержала паузу и произнесла так, словно заранее наслаждалась каждым словом:
— А, Виктория. Очень кстати. Мы как раз обсуждаем, кому в итоге перейдет твоя квартира.
Виктория уронила сумку прямо у порога. В комнате стало настолько тихо, что этот покой казался осязаемым, плотным, режущим. Она медленно огляделась: дорогой гарнитур, оплаченный с ее карты; фотографии на стене, где ее неизменно ставили сбоку, словно случайного гостя; три лица, обращенные к ней с разной степенью неприязни. Муж. Свекровь. Золовка. Ее так называемая семья.
— Повторите, — сказала она негромко. — Я хочу услышать это еще раз.
Валерия Павловна поднялась. Ростом она уступала Виктории, но каким-то образом все равно умела смотреть на людей сверху вниз. В ее осанке было столько привычной властности, столько выученного годами презрения, что она казалась выше, значительнее, почти монументальной.
— Не притворяйся, будто не поняла, — холодно бросила свекровь, сцепив руки на груди. — Эта квартира должна принадлежать мне. По праву. Ты получила ее нечестно. Воспользовалась беспомощностью пожилой женщины. Моя мать уже была больна, она не отдавала себе отчета в том, что подписывает. А ты, великая знатокиня законов, подсунула ей бумаги в удобный момент. Думаешь, я не представляю, как такие дела проворачиваются?
Виктория перевела взгляд на мужа. Денис стоял у окна, втянув голову в плечи, и упорно разглядывал пол, будто в паркете можно было найти спасительный ответ.
— Денис, — тихо позвала она. — Посмотри на меня. Ты тоже в этом участвуешь?
Он нехотя поднял глаза. И Виктория с холодным удивлением увидела в них не стыд и не раскаяние. Там было раздражение. Он злился. На нее.
— Мама, в общем-то, права, — пробормотал он, переминаясь с ноги на ногу. — Бабушка уже плохо соображала. Ты же сама видела: путала даты, забывала имена, могла спросить одно и то же по пять раз. Нужно просто восстановить справедливость. Эта квартира всегда была нашей семейной. По сути — маминой. А ты просто оказалась рядом в нужное время.
— Оказалась рядом, — медленно повторила Виктория, чувствуя, как внутри поднимается жаркая, тяжелая волна ярости. — Я два года за ней ухаживала, Денис. Два года возила ее по врачам, покупала лекарства, готовила, стирала, меняла постель, сидела ночами, когда ей было страшно оставаться одной. Где тогда была твоя мать? Где была Марина? Где, наконец, был ты?
Валерия Павловна шагнула вперед и словно заслонила собой сына.
— Не смей говорить таким тоном о моей семье! — отрезала она. — Я работала, чтобы поднимать детей! У меня не было возможности круглосуточно сидеть возле старухи, которая уже ничего не понимала!
Виктория коротко, без радости усмехнулась.
— Работала? Ты десять лет к ней не приезжала. Ни разу. Даже на день рождения. Даже когда она попала в больницу с инфарктом. Я тебе звонила, помнишь? Просила приехать. А ты ответила, что у тебя билеты в театр и ты не собираешься их сдавать.
Лицо свекрови налилось темной краской, но отступать она не собиралась. Валерия Павловна резко схватила со стола кожаную папку и бросила ее к ногам Виктории.
— Вот. Все собрано. Медицинские выписки, заключения специалистов, справки. У моей матери была деменция, официально зафиксированная врачами. Любой суд отменит эту дарственную. А заявление о мошенничестве я уже подготовила и направлю куда следует. Так что, если не хочешь больших неприятностей, подпишешь вот это.
Она вытащила из папки один лист и протянула его Виктории. Это было соглашение о передаче квартиры в пользу Марины.
— По-хорошему, — мягко, почти ласково произнесла Валерия Павловна. — Сделаешь все добровольно — и мы не станем доводить дело до суда. Не придется тебе отвечать перед законом.
Виктория медленно наклонилась, подняла документы и пробежала глазами страницы. Диагноз действительно стоял. Деменция. Дата — за два месяца до оформления дарственной.
Память тут же вернула ее в тот день. Галина Юрьевна сидела в кресле, укутанная в плед, тонкая, бледная, но с ясным, удивительно спокойным взглядом. Она держала Викторию за руку и сказала: «Подпиши, Викуля. Я хочу, чтобы у тебя был свой угол. Ты заслужила его больше, чем моя родная дочь». Тогда Виктория плакала, целовала ее сухие пальцы и никак не могла поверить, что эта женщина, почти чужая по крови, оказалась к ней добрее родных.
— Деменция, — едва слышно произнесла Виктория. — Вы правда готовы зайти так далеко? Назвать собственную мать и бабушку недееспособной, лишь бы забрать квартиру?
— Если она переписала жилье на постороннюю, значит, в здравом уме уже точно не была! — сорвалась Марина.
Виктория повернулась к ней. Обычно Марина казалась тихой, забитой собственной матерью женщиной, привыкшей молчать и поддакивать. Но сейчас в ее глазах появился блеск — жадный, голодный, почти хищный. Так смотрит человек, который внезапно почувствовал запах добычи.
— Постороннюю, — повторила Виктория. — Я была посторонней, когда меняла ей белье? Когда кормила с ложки после инсульта? Когда вытирала ей рот, потому что она не могла сама? Когда держала ее за руку в последние часы, пока ее любимая дочь снова не нашла времени приехать?
Валерия Павловна с силой ударила ладонью по столу.
— Довольно! — выкрикнула она. — Ты здесь никто! Даже ребенка моему сыну родить не смогла. Денис мечтал о сыне, а что получил от тебя? Пустой дом, пустую колыбель и испорченную жизнь!
Эти слова ударили Викторию сильнее пощечины. Она невольно отступила, будто ей плеснули кипятком в лицо.
Два года назад она потеряла ребенка на позднем сроке. Девочку. Почти доношенную. Уже с выбранным именем, маленькими платьицами в шкафу, с кроваткой у стены и мягким пледом, который Виктория выбирала целый вечер. Врачи потом сказали страшное, сухое: больше детей, скорее всего, не будет.
А Денис тогда не выдержал. Вместо того чтобы обнять ее, он напился и кричал, что она отняла у него ребенка. Потом просил прощения, клялся, что был не в себе, плакал, стоя на коленях у ее кровати. Но сказанное никуда не делось. Оно осталось внутри, как тонкая ржавая игла. И сейчас Валерия Павловна нашла эту иглу, выдернула наружу и с наслаждением провернула в незажившей ране.
— Замолчите, — прошептала Виктория. — Немедленно замолчите.
— А то что? — свекровь откровенно наслаждалась ее болью. — Неприятно слышать правду? Ты пустоцвет, Виктория. Наследника моему сыну не дала, зато квартиру присвоила без лишних угрызений совести. Удобно устроилась, ничего не скажешь.
Виктория снова посмотрела на Дениса. Он стоял у окна, отвернувшись, и его плечи мелко подрагивали. Но не от переживания и не от сожаления. Он был зол. Зол из-за того, что вся эта сцена вышла из-под контроля. Зол, что жена не подписала бумаги молча, не ушла тихо, не позволила им разыграть благородство.
— Денис, — сказала она срывающимся голосом. — Ты правда позволишь им обвинить меня? Ты готов смотреть, как твою жену делают преступницей?
Он обернулся. Лицо у него было чужое, жесткое, будто перед ней стоял не человек, с которым она прожила семь лет, а посторонний мужчина.
— Ты сама довела до этого, — произнес он. — Надо было думать о семье.
Виктория застыла.
Внутри будто лопнула последняя тонкая нить. Она любила его семь лет. Семь лет встречала с работы, готовила ужины, гладила рубашки, выслушивала претензии его матери, терпела капризы Марины, проглатывала мелкие унижения и крупные обиды. Она потеряла ребенка и осталась в этом горе одна, потому что муж был слишком занят собственной болью, чтобы заметить ее. И теперь он стоял напротив и спокойно говорил, что виновата она.
Из груди вырвался короткий всхлип. Слезы хлынули сами, горячие, обжигающие, неудержимые. Все, что копилось годами, прорвало плотину. Она вспомнила стерильную больничную палату после выкидыша, белый потолок, запах лекарств и тишину, в которой она ждала, что кто-нибудь войдет и скажет: «Я рядом». Денис появился только на следующий день — с красными глазами и тяжелым запахом перегара. Валерия Павловна не пришла вообще. Марина позвонила спустя неделю и, неловко покашляв, попросила одолжить денег на коляску младшему ребенку.
— Ты еще и плачешь? — с брезгливым удивлением сказала Валерия Павловна. — Боже мой, какая жалость. Я думала, в тебе хоть гордость осталась. Думала, сопротивляться начнешь.
И именно в эту секунду, глядя сквозь слезы, Виктория заметила, как Денис дернулся к телефону, лежавшему на подоконнике. Он схватил его слишком резко, слишком нервно, но экран уже успел вспыхнуть, и на нем появилось новое уведомление.