— …чтобы я, по-твоему, на улице осталась?
— У вас есть жильё, — ответила я без нажима. — Своя двухкомнатная квартира.
— Квартира есть, — резко согласилась свекровь. — А питаться мне чем? Воздухом? — Она начала загибать пальцы. — Пенсия восемь тысяч четыреста гривен. Коммунальные — две тысячи восемьсот. Таблетки — две тысячи. Еда — минимум четыре тысячи. Вот и посчитай, раз такая умная.
Я посчитала сразу. Калькулятор для этого не требовался. Восемь тысяч четыреста минус восемь тысяч восемьсот — уже минус четыреста. Только Андрей каждый месяц отправлял ей ещё четырнадцать тысяч гривен. Значит, после всех расходов у Валентины Ильиничны оставалось примерно тринадцать тысяч шестьсот гривен свободными. Каждый месяц. Сто шестьдесят три тысячи двести гривен в год. И куда, интересно, всё это исчезало?
Я молча поставила перед ней тарелку. Три котлеты, пюре из сухого пакета и два солёных огурца — между прочим, из той самой банки, которую она же привезла.
— Котлеты ничего, — сказала Валентина Ильинична, прожевала и тут же добавила: — Но пюре из порошка нормальные люди не едят. Картошку надо чистить. У хорошей хозяйки пюре настоящее, из картофеля.
Я не ответила. Просто взяла сковородку и принялась отмывать её под горячей водой.
В тот вечер свекровь оставила телефон на диване. Я не собиралась рыться в чужом — аппарат сам зазвонил, старенький кнопочный Samsung задребезжал так громко, что его было слышно даже на кухне. Я подошла, чтобы отнести ей трубку, и увидела на экране сообщение из банка. На таких телефонах уведомления высвечиваются целиком, ничего не скрывается.
Перевод. Четыре тысячи восемьсот гривен. Получатель: О. П. Савельева.
Оксана.
Валентина Ильинична пересылала дочери деньги Андрея. Регулярно. Четыре тысячи восемьсот — это только та сумма, которая случайно попалась мне на глаза. Сколько уходило на самом деле, я не знала. Но даже если брать только эти четыре тысячи восемьсот в месяц, за год набегало пятьдесят семь тысяч шестьсот гривен. За пять лет — почти триста тысяч.
Я аккуратно положила телефон на тумбочку и промолчала.
Наутро за завтраком я разлила чай в три чашки: себе, Марии и Валентине Ильиничне. Мария сидела с бутербродом в руке и просматривала конспект перед зачётом.
— Валентина Ильинична, — произнесла я, неспешно размешивая сахар. — А как Оксана в Киеве? Справляется? Сейчас ведь там тоже всё дорожает.
Свекровь подняла глаза от тарелки. Ложка застыла у неё на полпути ко рту, и капля каши упала прямо на клеёнку.
— Оксана? — переспросила она слишком быстро. — А Оксана здесь при чём?
— Да ни при чём, — спокойно сказала я. — Просто давно ничего о ней не слышала. Вы ей помогаете?
На кухне повисла тишина. Секунды три никто не двигался. Мария перестала жевать, посмотрела сначала на меня, потом на бабушку, потом снова на меня.
Валентина Ильинична опустила ложку на край тарелки. Взяла салфетку, тщательно промокнула губы. Очень медленно. С подчеркнутым достоинством.
— Я мать, — сказала она наконец. — И имею право поддерживать обоих своих детей. Это моё личное дело, Наталья. Тебя оно не касается.
— Конечно, — кивнула я. — Просто Андрей уверен, что эти четырнадцать тысяч он отправляет вам на лекарства, продукты и коммуналку. А часть уходит Оксане. Он в курсе?
Лицо свекрови стало покрываться красными пятнами. Сначала пошла шея, потом щеки, потом лоб. Она отодвинула стул и резко поднялась. Чай так и остался нетронутым.
— Ты теперь за моими деньгами следишь? — прошипела она. — В телефон мой заглядывала?
— Он звонил. Сообщение было прямо на экране.
— Шпионка! — Валентина Ильинична схватила салфетку и швырнула её на стол. — Я Андрею всегда говорила: не ту женщину он выбрал! Жадная, холодная, расчётливая! У тебя каждая гривна на счету!
Мария встала из-за стола и без единого слова ушла к себе. Дверь за ней закрылась почти бесшумно.
— Я считаю не ваши деньги, — сказала я тихо. — Я считаю деньги Андрея. Те, которые он, как ему кажется, отдаёт вам на жизнь.
Через час Валентина Ильинична уехала. Её чемодан на колёсиках громыхал по ступеням: лифт, как назло, опять не работал. Со мной она не попрощалась. Банки с огурцами и вареньем остались на кухне — видимо, забирать их после такого было ниже её достоинства.
Вечером позвонил Андрей. Голос у него был резкий, как наждак по стеклу.
— Мать мне звонила, — начал он без приветствия. — Рыдает. Говорит, ты устроила ей допрос про Оксану. При внучке унизила. Что это было, Наталья?
— Андрей, она переводит Оксане твои деньги. Минимум четыре тысячи восемьсот гривен в месяц. Я видела банковское уведомление.
— И что?! — взорвался он. — Она мать! Она имеет право помогать дочери!
— Твоими деньгами, Андрей. Теми самыми, которые ты даёшь ей «на лекарства».
Он замолчал. В трубке было слышно его дыхание — тяжёлое, неровное, со свистом.
— Я ей отдал — значит, это уже её деньги, — наконец сказал он глухо. — Не лезь к моей матери, Наталья. Я тебя серьёзно предупреждаю. Ещё раз такое устроишь — пожалеешь.
Я положила телефон на стол. Руки у меня не дрожали. Уже давно не дрожали. Я открыла брокерское приложение и посмотрела на баланс: восемьсот сорок тысяч гривен. Закрыла экран и убрала телефон в карман.
Осенью того же года Андрей сам начал разговор. Он вернулся из рейса в среду вечером, хотя должен был приехать только в пятницу: машина сломалась на трассе, груз перекинули на другого водителя. На кухню он прошёл прямо в дорожной одежде, даже куртку толком не снял. От него тянуло бензином, холодным воздухом, кожей сиденья и дешёвым кофе из автомата. Он сел за стол и начал постукивать пальцами по клеёнке. Я знала эту привычку двадцать лет. Она всегда означала одно: сейчас будет сказано что-то неприятное.
— Мать просит увеличить помощь.
— До какой суммы?
— До восемнадцати тысяч. Говорит, коммуналка поднялась, лекарства опять подорожали. Пенсию прибавили на какие-то восемь гривен, а цены выросли на четыреста.
Я поставила перед ним тарелку борща. Андрей даже не взглянул на еду.
— Андрей, ты получаешь двадцать восемь тысяч. Если будешь переводить ей восемнадцать, у тебя останется десять. Бензин — две тысячи восемьсот. Сигареты — две тысячи. Обеды в дороге — около четырёх тысяч. И что остаётся семье? Почти ничего.
— Разберусь.
— Давай я покажу тебе цифры. На бумаге.
Я достала тетрадь. Ту самую, в клетку, с синей обложкой. На первой странице был расчёт, который я обновляла каждый месяц. Столбцы доходов и расходов. Ипотека — одиннадцать тысяч двести. Коммунальные — три тысячи шестьсот. Продукты — десять тысяч. Мария: колледж, проездной, обеды, учебники — шесть тысяч. Телефоны и интернет — тысяча. Внизу стояла жирная красная черта.
— Смотри, — я развернула тетрадь к нему. — У нас уже сейчас минус четыре тысячи четыреста гривен каждый месяц. Я закрываю эту дыру из своих денег. Если ты начнёшь отправлять маме больше, минус станет восемь тысяч четыреста.
Андрей уставился на страницу. Брови у него сошлись на переносице. Несколько секунд он молчал, а потом взял тетрадь обеими руками.