Он сжал листы и резко разорвал их надвое. Потом ещё раз — на мелкие куски. Обрывки полетели на стол и упали прямо в тарелку с борщом.
— Хватит меня высчитывать, — процедил он. — Я тебе не ребёнок.
— Я не тебя высчитываю, Андрей. Я считаю семейные расходы. Те самые, которые почему-то держатся на мне.
— Я сказал, что сам разберусь! — отрезал он. — Мама попросила — значит, ей нужно. Она меня вырастила, одна тянула. Тебе этого не понять, у тебя мать жила нормально.
Он резко поднялся, зацепив стул так, что тот скрипнул по полу, и ушёл в комнату. Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что в прихожей на полке тонко звякнула фарфоровая вазочка — свадебный подарок моей мамы.
Я молча вытащила из борща размокшие клочки тетрадного листа. Они расползались в пальцах, пропитанные свекольной жижей, стали рыжевато-красными и липкими. Всё выбросила в мусорное ведро. Борщ тоже пришлось вылить в раковину: после бумаги его уже невозможно было есть.
Потом я достала новую тетрадь. Совершенно чистую. Открыла первую страницу и аккуратно вывела одну фразу: «Автоплатёж по ипотеке перевести на мой счёт».
На следующий день в обеденный перерыв я зашла в банк. Без спешки, без лишних объяснений переоформила списание: ипотечный платёж — одиннадцать тысяч двести гривен — теперь уходил исключительно с моей карты. Андрей этого даже не заметил. Он вообще никогда не интересовался, откуда именно списываются деньги. Оплата прошла — значит, всё в порядке.
Валентине Ильиничне он начал отправлять восемнадцать тысяч гривен. Себе оставлял десять. Из них две тысячи уходили на сигареты — блок в неделю. Две тысячи восемьсот — на бензин. Четыре тысячи — на обеды. Ещё тысяча двести растворялась в телефоне, подписках и какой-то ежедневной мелочи. В семью от Андрея не поступало ничего. Абсолютный ноль.
Я не устраивала сцен. Не повышала голос. Не доказывала. Просто меняла размер ежемесячного пополнения на своём отдельном счёте. Откладывать стало труднее: уже не четыре тысячи восемьсот, а три тысячи двести. Ничего. Важнее было другое — не сбиться с курса.
Мария всё видела. Ей было семнадцать, она заканчивала школу и готовилась к поступлению.
Однажды вечером она сидела на кухне над учебником по обществознанию и вдруг спросила:
— Мам, а почему папа почти всё отдаёт бабушке?
Я поставила чашку в сушилку.
— Потому что она его мать. Он так решил.
— А мы тогда кто для него?
— Мы справляемся, — ответила я.
Мария медленно закрыла учебник. Посмотрела на меня долго, внимательно, совсем не по-детски. Так смотрят женщины, которые уже многое поняли, хотя им ещё рано всё понимать.
— Мам, ты на него злишься?
— Нет, — сказала я.
И это было правдой. Я действительно уже не злилась. Злость появляется там, где ещё остаётся надежда что-то изменить. А у меня надежды давно не было. У меня был план.
В декабре я как бы между прочим заговорила с Андреем о ценах на квартиры в нашем районе. Мы ужинали. Я приготовила пасту, он ел, уткнувшись в телефон и пролистывая новости.
— Андрей, ты видел, сколько сейчас стоит трёшка? У нас на Вишнёвой продают за три миллиона двести тысяч гривен. Коллега двушку на Садовой выставляла — за две тысячи шестьсот, и за неделю забрали.
— И зачем мне это знать? — Он даже не взглянул на меня.
— Просто интересно. Цены растут. Наша квартира тоже стала дороже.
— Ну и что?
— Ничего. Просто информация.
Он пожал плечами и переключил телевизор на футбол. Я помыла посуду и ушла в спальню. Там открыла приложение с расчётами. Рыночная цена нашей квартиры — три миллиона двести тысяч гривен. Остаток долга банку — два миллиона. Чистая стоимость — один миллион двести тысяч. Если делить пополам, каждому достанется по шестьсот тысяч.
Шестьсот тысяч гривен.
Я прекрасно понимала: в нашем городе за эти деньги нельзя купить жильё. Даже комнату в коммуналке — и то вряд ли.
Андрей этого не знал. И, главное, знать не хотел.
В январе две тысячи двадцать шестого Андрей вернулся домой около половины восьмого. Обычно по понедельникам он приходил позже: разгрузка затягивалась. Но в тот вечер он вошёл рано. Даже обувь не снял. Так и застыл в дверях кухни — в куртке, в грязных ботинках, оставляя по коридору мокрые следы. Я как раз мыла тарелки после ужина.
— Я подаю на развод.
Вода из крана била по тарелке, брызги разлетались по раковине. Я не повернулась.
— Я подаю на развод, — повторил он громче. — Ты слышишь меня?
Я перекрыла воду. Спокойно вытерла руки бежевым полотенцем с вышитыми подсолнухами. Повесила его обратно на крючок. Сняла фартук, пристроила рядом. И только после этого обернулась.
— Почему?
— Потому что так больше невозможно. Ты мою мать не уважаешь. Каждую копейку считаешь. Два года назад устроила ей допрос при внучке. Следила, кому она деньги переводит. Мне это надоело. И ей тоже.
— Это Валентина Ильинична тебе так объяснила?
Он ударил ладонью по дверному косяку. Звук вышел тяжёлым, глухим, злым.
— Перестань всё валить на мать! Я сам так решил!
— Хорошо, — сказала я. — Подавай.
Он явно ждал другого. Это было видно по лицу. Он готовился к слезам, к крикам, к просьбам поговорить, к фразе «подумай о Марии». Наверное, заранее прокручивал эту сцену — в кабине грузовика или на кухне у матери.
А я просто сказала: «Хорошо».
— И всё? — Андрей шагнул ближе. — Просто «хорошо»?
— А что именно ты хотел от меня услышать?
Он открыл рот, но ничего не сказал. Потом закрыл. Постоял несколько секунд, сжав челюсти так, что на скулах заходили желваки. Развернулся и ушёл в комнату. В ботинках.
Я достала телефон и открыла калькулятор. Хотя считать было уже незачем: все цифры я знала наизусть.
Квартира — три миллиона двести тысяч гривен по рынку. Остаток ипотеки — два миллиона. После погашения долга остаётся один миллион двести тысяч. Делим пополам — по шестьсот тысяч каждому.
Шестьсот тысяч.
В нашем городе на такую сумму можно было разве что снимать квартиру примерно полтора года. Или купить гараж. Но не жильё.
Через три дня мы сели за стол с документами. Андрей привёл юриста — молодого парня в помятом пиджаке, которого ему, конечно, посоветовала Валентина Ильинична. Тот разложил бумаги, снял очки, протёр стёкла и начал объяснять ситуацию.
— Квартира приобретена в браке, ипотека оформлена на обоих супругов. По закону это совместно нажитое имущество. Есть два пути: продаёте квартиру, закрываете кредит, оставшуюся сумму делите поровну. Либо один из вас выкупает долю второго.
— Продаём, — сразу сказал Андрей.
— Подожди, — остановила я. — Продажа — это не один день. Минимум три-четыре месяца: риелтор, просмотры, торг, сделка, регистрация. И всё это время ипотеку всё равно нужно оплачивать. Одиннадцать тысяч двести гривен в месяц. Кто будет платить?