Андрей не ответил. Он и так каждый месяц отправлял матери восемнадцать тысяч из своих двадцати восьми. На ипотечный платёж у него просто не оставалось денег.
— И это ещё не всё, — продолжила я, не отводя взгляда. — Допустим, квартиру удастся продать за три миллиона двести тысяч гривен. Сначала закрываем долг перед банком — два миллиона. Остаётся миллион двести. Из этой суммы вычитаем риелтора — около восьмидесяти тысяч. Плюс возможные налоги и прочие расходы. В итоге каждому достанется примерно по шестьсот тысяч. И то не сразу, а месяца через четыре.
Юрист молча подтвердил мои слова кивком.
Я положила ладони на стол и спокойно сказала:
— У меня есть другое предложение. Квартира остаётся мне вместе с ипотекой. Весь оставшийся долг — два миллиона гривен — я беру на себя. А тебе выплачиваю твою долю. Шестьсот тысяч. Наличными. Сразу.
Андрей резко повернулся к юристу:
— Так можно? Это законно?
— Да, — ответил тот. — Составляется нотариальное соглашение о разделе имущества. Банк должен будет согласовать смену основного заёмщика, но если у вашей супруги официальный доход, стаж и нормальная кредитная история, проблем быть не должно.
Андрей задумался. Я видела, как он беззвучно шевелит губами, что-то подсчитывая. Шестьсот тысяч сейчас — или примерно та же сумма потом. Через четыре месяца. А может, и позже, потому что квартиры не всегда продаются быстро.
— А если получится дороже? — наконец спросил он. — Ну не за три двести, а за три шестьсот. Или за четыре миллиона?
— За четыре миллиона в нашем районе такие трёшки не продаются, — спокойно ответила я. — Потолок — три миллиона двести восемьдесят тысяч. Я смотрела объявления на OLX и сайтах недвижимости. Сейчас выставлено четырнадцать похожих квартир. Ни одна не стоит дороже трёх миллионов трёхсот двадцати тысяч.
Он снова замолчал. Юрист что-то записывал в блокнот.
— Шестьсот тысяч сразу, — повторила я. — В день подписания у нотариуса. Без ожидания покупателя, без риелторов, без постоянных просмотров и чужих людей в квартире.
Андрей достал телефон и вышел на балкон. Сквозь стекло до меня долетали обрывки разговора:
— Мам, она предлагает шестьсот тысяч. Сразу… Да, наличными… Нормально это или нет?.. А если подождать?.. Ну мам, я сам не понимаю… Ладно. Понял.
Он вернулся в комнату, сел напротив меня и провёл ладонями по коленям.
— Согласен. Шестьсот тысяч. Где оформляем?
Я поправила очки. Руки у меня не дрожали. Лицо оставалось спокойным. За двадцать лет я научилась не выдавать себя ни одним движением.
— Через нотариуса, — сказала я. — Запишусь на ближайшие дни.
Соглашение мы подписали в пятницу. Нотариус всё проверила, оформила документы как положено. Банк рассмотрел заявление за четыре рабочих дня: моя зарплата, стаж и кредитная история позволяли перевести ипотеку на меня.
Я перечислила Андрею шестьсот тысяч гривен.
Он собрал вещи. Два чемодана, спортивная сумка, коробка с инструментами и рыболовными снастями. Двадцать лет семейной жизни поместились в багажник его «Весты».
Андрей уехал к Валентине Ильиничне. В ту самую хрущёвку на улице Ленина — двухкомнатную, с низкими потолками, цветастыми обоями и вечным запахом жареного лука в подъезде.
А я осталась в нашей трёхкомнатной квартире. С ипотекой на два миллиона гривен. С работой. И с Марией, которая вечером сварила мне кофе в турке, поставила чашку передо мной и тихо сказала:
— Мам, ты справилась. Правда.
Через неделю после переезда Андрей позвонил. Голос у него был уже не раздражённый, а растерянный. Как у человека, который впервые внимательно посмотрел на ценники и понял, что мир устроен не так, как ему казалось.
— Наталья, тут такое дело… Шестьсот тысяч — это, выходит, почти ничего. Я посмотрел однокомнатные. Самая дешёвая в городе — миллион двести восемьдесят тысяч. На окраине. Первый этаж. Ремонта нет. Для первоначального взноса мне надо хотя бы двести сорок тысяч, но банк говорит, что с моим доходом ипотеку не одобрит.
Я слушала молча.
— У меня же зарплата двадцать восемь тысяч, — продолжил он. — Но восемнадцать я перевожу маме. Банк считает только остаток. Десять тысяч гривен. С таким доходом кредит не дают.
— А если перестать переводить деньги Валентине Ильиничне? — спросила я.
В трубке повисла тишина. Долгая, тяжёлая.
— Она без моей помощи не вытянет.
— У неё есть пенсия. И Оксана.
— Оксана сама едва держится. У неё двое детей, муж ушёл.
— Андрей, — сказала я устало. — Ты двадцать лет отправлял матери деньги. Сначала по четырнадцать тысяч, потом по восемнадцать. Каждый месяц. За всё это время ушло больше трёх миллионов двухсот тысяч гривен. Может, стоит спросить у неё, не осталось ли хоть что-то? Возможно, она сможет помочь тебе с жильём.
Он молчал. Было слышно только глухое шуршание связи.
— Она не может, — наконец произнёс он. — Она всё пересылала Оксане. Там дети.
— Я знаю.
— Ты знала?
— Два года.
Андрей отключился, даже не попрощавшись.
С тех пор прошло два месяца.
Андрей живёт у Валентины Ильиничны — в той самой хрущёвке на Ленина, в маленькой комнате, где когда-то стоял его школьный письменный стол. Шестьсот тысяч почти исчезли. Выяснилось, что за последний год он успел набрать микрозаймов, потому что восемнадцати тысяч для матери уже не хватало. Долги, проценты, просрочки, штрафы — после всего этого у него осталось чуть больше восьмидесяти тысяч. И эта сумма тоже тает с каждым днём.
Валентина Ильинична злится. На меня — потому что я, по её словам, «развалила семью». На Оксану — потому что та не зовёт брата к себе в Киев. На Андрея — потому что он мешается под ногами, ест продукты из её холодильника и по утрам надолго занимает ванную.
Мария осталась со мной. Она заканчивает второй курс. К отцу заезжает раз в две недели: выпить чаю, посидеть полчаса, поговорить ни о чём. Потом возвращается и говорит, что у бабушки в квартире пахнет варёной капустой и старой обидой.
Я досрочно закрываю ипотеку. Не сразу — частями. Каждый месяц вношу больше обязательного платежа. У меня есть расчёт, есть план и есть деньги. Если ничего не изменится, через три года квартира окончательно станет моей.
Андрей о моих накоплениях не знает. Не знал тогда и не знает сейчас. Я ему не врала — он просто никогда не спрашивал. За двадцать лет он ни разу не поинтересовался, сколько у меня на счетах, куда уходит моя зарплата, откладываю ли я что-нибудь. Ему было безразлично. А мне — нет.
Подруга Ирина говорит, что я хитрая. Коллега Светлана считает, что я всё сделала правильно и он сам виноват. Сестра сказала: жёстко, зато справедливо. Мама только качает головой и молчит.
А я до сих пор не понимаю, кто из них прав.
Двадцать лет молчать и тайно откладывать деньги от собственного мужа — это холодный расчёт или всё-таки самозащита? И должна ли я была сказать ему всю правду в тот день, когда он подписывал соглашение на шестьсот тысяч, понимая, что на эти деньги он не купит себе жильё?