Последний автобус, отправлявшийся от вокзала ровно в двадцать три ноль пять, уже минут сорок подпрыгивал на выбоинах и ухабах старой дороги.
За мутными окнами один за другим проплывали темные силуэты пятиэтажных домов и сонных кварталов небольшого городка, где жило всего около пятидесяти тысяч человек.
Мария прижалась лбом к ледяному стеклу. Ноги ныли от тяжелых сумок, плечо затекло, а в голове упрямо билась одна-единственная мысль: только бы наконец добраться до квартиры и сразу упасть спать.
На соседнем сиденье, тихо посапывая, клевал носом ее муж Дмитрий. Эту дорогу он помнил с детства до последнего поворота. Знал, где автобус обычно подбрасывает на яме, где за окном мелькнет покосившийся фонарь, а где начнется ряд старых тополей. Здесь он вырос, отсюда ходил в школу номер семь, здесь же, на лавочке у подъезда, впервые поцеловал девчонку из параллельного класса.
Но последние десять лет они жили в Киеве, и каждый приезд в этот городок превращался для обоих в отдельное испытание.
— Дим, просыпайся, — Мария осторожно тронула мужа за плечо. — По-моему, мы уже приехали.
Автобус дернулся, протяжно заскрипел тормозами и выплюнул в темноту сизое облачко дизельного дыма. Дмитрий открыл глаза, несколько раз сонно моргнул и стал шарить рукой по карману куртки в поисках телефона.
— Половина двенадцатого, — пробормотал он, глянув на экран. — Мама, скорее всего, уже легла. Она была уверена, что мы только завтра появимся.
— Но ты же утром ей звонил? — Мария поправила ремень сумки, съехавший с плеча.
В этой сумке лежали гостинцы: банка норвежской скумбрии, упаковка хорошего дорогого чая, купленного в «Сильпо», и новый шарф для свекрови — тонкий кашемировый, аккуратно подобранный к ее серым глазам.
— Звонил, — кивнул Дмитрий. — Сказал, что выезжаем в семь вечера. Она, видимо, решила, что мы где-нибудь в Житомире заночуем.
— Почему в Житомире, если есть прямой автобус? — искренне не поняла Мария.
Дмитрий только дернул плечом. Свою мать, Татьяну Сергеевну, он знал слишком хорошо. Логика у нее была особенная: простая, деревенская, будто всю жизнь нужно было экономить силы, еду, свет, воду и ждать какой-нибудь беды. Хотя, казалось бы, никакой беды давно уже не было.
Они вышли на пустую остановку. Город спал глухо и неподвижно. В панельных домах кое-где светились редкие окна, вдали заливалась собака, и от этого одинокого лая становилось еще тоскливее. До дома Татьяны Сергеевны было всего несколько минут пешком.
— Хорошо, что «АТБ» круглосуточный, — сказала Мария, взглянув на яркую вывеску через дорогу. — Я думала, тут после одиннадцати уже вообще ничего не работает.
— Тут все закрывается в девять, кроме этого магазина, — усмехнулся Дмитрий. — Мама, между прочим, ходит туда строго к восьми утра. В это время хлеб со скидкой выкладывают.
Мария хотела сказать, что сейчас почти полночь, в животе уже неприятно урчит, и неплохо бы забежать хотя бы за йогуртом и булочками. Но сдержалась. Поздно, устали, да и свекровь наверняка что-нибудь приготовила. Не будет же она встречать сына и невестку совсем пустым столом.
У подъезда они несколько раз нажали кнопку домофона. Ответили не сразу. Наконец динамик хрипнул, зашуршал, и оттуда донесся сонный, скрипучий голос:
— Кто?
— Мам, это мы. Открывай.
Замок щелкнул. Тяжелая подъездная дверь поддалась, и они поднялись на третий этаж. Квартирная дверь уже стояла распахнутой.
На пороге появилась женщина лет семидесяти, в цветастом ситцевом халате. Седые волосы были туго стянуты в пучок. Морщинистое лицо свекрови одновременно выражало и радость, и тревогу, и какое-то привычное недовольство.
— Ох, Господи, добрались! — всплеснула руками Татьяна Сергеевна. — А я думала, завтра будете. Дмитрий, ты же сказал — вечером. Я решила, что до ночи не успеете.
— Так мы и успели, мам. Уже ночь.
— Ночь после двенадцати начинается, — строго поправила она. — А сейчас еще только половина двенадцатого. Заходите, раздевайтесь. На кухню проходите, я там кое-что сообразила.
Из квартиры сразу пахнуло тем самым запахом, который Мария невзлюбила еще в первый день знакомства со свекровью: старым линолеумом, капустным рассолом и нафталином. Она сняла кроссовки, поставила сумку у стены и прошла следом на кухню.
Кухня была крошечной, но Татьяна Сергеевна наверняка считала ее уютной. На столе лежала клеенка, на окне висели ситцевые занавески с петухами, а в шкафчике за стеклом стояли трехлитровые банки с солеными огурцами и помидорами. На плите уже кипела кастрюля.
— Садитесь, садитесь, — засуетилась свекровь. — Сейчас все будет.
Она распахнула холодильник, и Мария невольно заглянула внутрь. Полки почти пустовали. Там стоял пакет молока, в пластиковом контейнере лежали два яйца, а на блюдце сиротливо теснились три вареных пельменя — как неприкосновенный запас на случай голода.
Татьяна Сергеевна достала из морозилки пакет, вытряхнула на ладонь темновато-серые пельмени, явно домашние, и стала кидать их в кипящую воду.
— Много варить не буду, поздно уже, — сказала она. — Но после дороги перекусить все равно надо.
Мария машинально посчитала: пятнадцать штук. Пятнадцать пельменей на троих. К ним свекровь добавила два кусочка вареной колбасы, нарезав их такими тонкими, почти прозрачными пластинками, словно это была не обычная колбаса, а дорогой деликатес.
— Мам, да ты что, мы не голодные, — соврал Дмитрий.
И почти сразу его желудок громко и предательски заурчал.
— Ешь, сынок, ешь, — велела Татьяна Сергеевна. — Совсем осунулся. Небось Мария тебя там одними салатами кормит.
Мария вежливо сказала, что есть не хочет и с удовольствием выпьет только чаю. Дмитрий съел десять пельменей, оставив матери пять, прихватил оба кружочка колбасы и запивал все это крепким чаем из старого заварника.
— А ты чего не ешь, Мария? — спросила Татьяна Сергеевна, нахмурившись.
— Правда не хочу, спасибо. Попью чай и пойду спать.
— Ну смотри. Худая ты какая-то. Дмитрий, что ли, тебя не кормит?
Мария промолчала. Она смотрела на пустую тарелку и думала, что у некоторых домашних котов порции бывают куда внушительнее. Но вслух, конечно, ничего не произнесла.
На следующее утро Мария проснулась около половины восьмого. Солнце уже вовсю било в окно комнаты, которую Татьяна Сергеевна с гордостью называла гостевой.
На деле это была бывшая спальня Дмитрия. На стене до сих пор висели старые постеры с группой «Кино», а на полке лежала пожелтевшая стопка журналов «Юный техник».
Мария поднялась, набросила халат и вышла в коридор. С кухни тянуло запахом жареного теста, а поверх него слышалось негромкое бормотание телевизора.
Татьяна Сергеевна стояла у плиты и ловко переворачивала блины на раскаленной сковороде. На столе рядом уже высилась стопка румяных, хотя местами бледноватых, будто слегка недопеченных блинов.
— Доброе утро, — произнесла Мария. — Вы уже давно встали?
— Как всегда, — ответила свекровь, даже не обернувшись. — В пять утра уже на ногах. Хозяйство само себя не сделает. Огород полила, курам дала, а вы все спите.
У Марии внутри неприятно кольнуло. Она терпеть не могла эту тихую, завуалированную колкость: «я курам дала, а вы спите», будто они приехали не на выходные к матери мужа, а в отпуск на месяц, и будто невестка обязана была с рассветом вскочить и бежать полоть грядки.