— Я всё-таки схожу в магазин, — сказала Мария уже более решительно. — Возьму что-нибудь к завтраку. Молоко, масло, сметану к блинам.
— Не нужно ничего! — резко бросила Татьяна Сергеевна, и лопатка в её руке звонко ударилась о край сковородки. — У меня всего хватает. Блины почти готовы. Садись, ешь.
Мария послушно опустилась на стул. Дмитрий появился на кухне минут через пять: растрёпанный, с помятым лицом, в вытянутой старой футболке, ещё толком не проснувшийся.
— Мам, кофе бы…
— Чайник на плите стоит, — не оборачиваясь, ответила мать. — Заваривай.
— Я про кофе говорю.
Татьяна Сергеевна открыла навесной шкафчик и достала оттуда пачку. Мария успела прочитать название: «Кардинал». Внутри оказался сероватый растворимый порошок с резким запахом пережжённого сахара.
— Я обычно «Нескафе» пью, — осторожно заметил Дмитрий.
— Этот в два раза дешевле, — отрезала Татьяна Сергеевна. — И ничем не хуже. А твой «Нескафе» — одна реклама. Платишь не за кофе, а за красивую этикетку.
— Молоко есть? — спросила Мария, стараясь говорить спокойно.
— В холодильнике. Со вчера осталось.
Мария открыла дверцу. Тот самый пакет, который она заметила ещё накануне, стоял на прежнем месте. Она поднесла его к носу и сразу поморщилась.
— Оно кислое.
— Не кислое, а сквашенное, — наставительно поправила свекровь. — Почти как кефир. Пей, ничего с тобой не случится.
Пить Мария не стала. Она налила себе чаю из того же заварочного чайника. Заварка за ночь стала ещё темнее, почти коричневой, и горчила так, будто её кипятили несколько раз подряд.
Дмитрий тоже ограничился чаем. Блины оказались сухими и плотными, почти резиновыми. Ни масла, ни сметаны, ни варенья на столе не было — только стопка сероватых кругов из теста, поджаренных на подгоревшем подсолнечном масле.
Татьяна Сергеевна ела с явным удовольствием, обмакивая край блина в блюдце с сахаром, потому что больше макать было не во что.
— Хорошие вышли, — сказала она, тщательно пережёвывая. — Я их по старому рецепту делаю. Всё дело в тесте. Кефир добавляю.
«Тот самый, который скис, — мысленно уточнила Мария. — Вернее, сквасился». Она с трудом осилила один блин.
Дмитрий съел три, запивая их крепким горьким чаем. На кухне повисла неловкая тишина. Из соседней комнаты доносился голос телевизора: диктор рассказывал о каком-то очередном повышении пенсий.
— Мам, — наконец сказал Дмитрий, — ну ты бы хоть сметаны взяла. Или масла.
— Зачем? — мгновенно насторожилась Татьяна Сергеевна. — Я и без этого прекрасно живу. Или вы привыкли к каким-то изыскам? У меня пенсия восемнадцать тысяч. Тут особо не разгуляешься.
Мария знала, что свекровь получает пенсию уже очень давно. Почти два десятка лет. Да что там — считай, тридцать. За такое время можно было хоть что-то отложить, купить нормальные продукты, позволить себе обычную человеческую еду. Но вместо этого на столе стояли скисшее молоко и бледные сухие блины.
— Татьяна Сергеевна, — мягко предложила Мария, — давайте я всё же схожу в магазин. К обеду что-нибудь приготовлю. Я правда хорошо готовлю.
— Я сама приготовлю! — голос свекрови стал жёстким, словно металл. — Вы здесь гости, нечего вам по магазинам бегать. У меня всё есть. Сейчас картошку почистим и курицу пожарим.
Она полезла в морозилку и вытащила три замороженных бедра в липкой магазинной плёнке. Маленькие, бледные, какие-то жалкие. Мария посмотрела на них и сразу прикинула: на троих этого едва ли хватит. Дмитрий один мог за ужином съесть половину курицы.
— И это всё? — не удержалась она.
— А что тебе ещё нужно? — подозрительно спросила Татьяна Сергеевна. — Жирное вредно. Мясо тоже вредно. Я его вообще редко ем. А для вас вот достала, между прочим.
Мария молча взялась за картошку. Клубни были мелкие, с длинными глазками, некоторые — с тёмными подгнившими боками. Татьяна Сергеевна, видимо, держала её в подполе ещё с осени. Дмитрий тем временем ушёл в зал к телевизору, и на кухне остались только две женщины.
— Вы там, в Киеве, наверное, к деликатесам привыкли, — с едва заметной усмешкой произнесла свекровь, шинкуя лук.
— Мы едим самую обычную еду, — ответила Мария. — Просто хочется, чтобы она была свежая и разная.
— Свежесть — понятие относительное, — назидательно сказала Татьяна Сергеевна. — Я вот огурцы со своего огорода солю. Вот это действительно свежее. А то, что в ваших магазинах лежит, — сплошные нитраты.
Мария уже открыла рот, чтобы возразить, но вовремя сдержалась. В памяти всплыл их прошлый приезд, когда Татьяна Сергеевна кормила их супом, который трое суток простоял прямо на плите, без холодильника, и уверяла, что так он «только настоялся и стал вкуснее».
Обед прошёл тяжело. На стол поставили сковородку жареной картошки и те самые три куриных бедра — каждое не больше детского кулачка. Дмитрий съел два, Мария взяла одно, а Татьяна Сергеевна положила себе пару кусочков картошки и заявила, что она «совсем не голодная».
— Мам, ну поешь нормально, — сказал Дмитрий, пережёвывая жёсткое мясо.
— Я за фигурой слежу, — ответила она. — А вы ешьте, ешьте. Вам в Киеве силы нужны.
Мария еле проглотила свою порцию. Курица была пересушенной, жёсткой и почти безвкусной. Татьяна Сергеевна, как выяснилось, экономила даже на приправах: соль, перец — вот и весь набор.
— Чай будете? — спросила свекровь, поднимаясь из-за стола.
— Да, спасибо, — сказала Мария.
Татьяна Сергеевна принесла жестяную коробку. Старая, с потёртыми углами, она была украшена выцветшим рисунком зайца с морковкой. Свекровь открыла крышку. Внутри лежали конфеты: карамель в жёлтых фантиках, какие-то липкие тянучки и несколько шоколадных, покрытых белёсым налётом.
— Угощайтесь, — произнесла она с необычной, почти торжественной гордостью. — К чаю в самый раз.
Мария уже потянулась к коробке, но рука замерла в воздухе, когда Татьяна Сергеевна совершенно буднично добавила:
— Это с кладбища осталось. На Троицу поминали, люди приносили. Вот кое-что и набралось. Не выбрасывать же добро.
Мария медленно убрала руку. Она смотрела на жёлтые фантики, на тянучки, которые могли несколько часов лежать на могильном столике под солнцем, а потом были собраны в пакет и принесены домой.
— Вы… правда принесли эти конфеты с кладбища? — переспросила она, изо всех сил стараясь сохранить ровный голос.
— Ну да, — удивилась Татьяна Сергеевна. — А что такого? Они же в обёртках. Чего им сделается? Люди не брезгуют. Моя соседка, тётя Нина, каждый год так собирает. У неё дома целый мешок таких сладостей лежит.
Дмитрий, который успел взять карамельку и уже развернул фантик, застыл. Он посмотрел на конфету, потом перевёл взгляд на мать. Мария заметила, как у него на лице борются сразу два чувства: нежелание обидеть Татьяну Сергеевну и явная брезгливость.
— Мам, ну это как-то… странно, — осторожно произнёс он.
— Ничего странного, — фыркнула она. — Поминальные конфеты, можно сказать, освящённые. Их даже полезно есть. Вы вот эклеры в магазине покупаете, а там одно пальмовое масло. А тут нормальные.
— Это не нормальные, — не выдержала Мария. — Это с чужого поминального стола. С могилы.
— Мария, не начинай, — тихо сказал Дмитрий.
Татьяна Сергеевна плотно сжала губы. По её лицу было видно: она обиделась. Коробку с конфетами она демонстративно закрыла и убрала обратно. Мария молча допила чай, хотя он стал казаться ей ещё более горьким, и поднялась из-за стола.
— Я немного пройдусь, — сказала она.
— Иди, — сухо ответила свекровь. — Только к трём возвращайся. Борщ ставить буду.
Мария вышла на улицу и глубоко вдохнула. После душной кухни воздух показался почти прозрачным: в нём смешались запахи травы, дорожной пыли и далёкого бензина. Она прошла мимо того самого магазина, мимо парикмахерской «Локон», мимо аптеки и на мгновение замедлила шаг.