Ей вдруг до боли захотелось свернуть к остановке, сесть в первый попавшийся автобус, потом пересесть на поезд и вернуться в Киев, туда, где всё было привычно и понятно. Но Мария заставила себя не поддаться этому порыву. Они ведь приехали ненадолго — всего на три дня. Три дня можно выдержать, сказала она себе.
Она вошла в магазин. Внутри было почти безлюдно: будний день, народ на работе, у кассы скучала продавщица. Мария взяла пластиковую корзину и медленно пошла вдоль полок.
В корзину легли свежий хлеб, пакет молока, сметана, пачка сливочного масла, кусок сыра — обычного, без излишеств, но нормального. Потом у отдела с выпечкой она остановилась. За стеклом аккуратно лежали эклеры, пирожные, корзиночки с кремом. Мария подумала секунду и взяла коробку на двенадцать штук — чтобы хватило всем. К этому добавила пачку зелёного чая: дома у Татьяны Сергеевны оставались какие-то три пакетика старой «Принцессы Нури», да и те, судя по виду, давно пережили свой срок.
У мясной витрины она задержалась дольше. Говядина стоила около четырёхсот восьмидесяти гривен за килограмм — почти как у них в Киеве. Мария прикинула, что можно было бы купить хороший кусок на ужин, пожарить нормальное мясо, без этой вечной экономии на каждом грамме.
Когда она вернулась в квартиру, пакет был набит доверху. Татьяна Сергеевна сидела на кухне и чистила свёклу для борща. Заметив покупки, она сразу нахмурилась.
— Это ещё что такое?
— Взяла кое-что к чаю, — спокойно ответила Мария. — Эклеры. И зелёный чай. Дмитрий его любит.
Она поставила на стол коробку. Белый картон, перевязанный золотистой ленточкой, смотрелся на этой кухне почти вызывающе, будто вещь из другой жизни. Под крышкой ровными рядами лежали эклеры — с блестящей шоколадной глазурью и кремом внутри. Татьяна Сергеевна глянула на них так, словно Мария принесла не пирожные, а что-то неприличное.
— Эклеры? — протянула она. — И зачем? Я же конфеты дала.
— Татьяна Сергеевна, это просто сладкое к чаю. Дмитрию будет приятно.
— Деньги у вас, видно, лишние, — покачала головой свекровь. — В Киеве, наверное, хорошо платят, раз вы так разбрасываетесь.
— Купить гостинец — это вообще-то нормально, — Мария почувствовала, как внутри начинает подниматься раздражение.
— А ещё что набрала?
Мария молча стала выкладывать продукты: молоко, масло, сыр, сметану.
— Сметану! — ахнула Татьяна Сергеевна с таким выражением лица, будто увидела на столе взрывчатку. — У меня сметана есть! В погребе трёхлитровая банка стоит. С прошлого года.
— С прошлого года? — Мария даже решила, что неправильно расслышала.
— Ну да. С августа ещё. Она, конечно, подкисла, но в борщ — самое то.
Мария на секунду прикрыла глаза и глубоко вдохнула, стараясь не сказать лишнего.
— Я ещё на говядину смотрела, — произнесла она, пытаясь увести разговор в сторону. — Примерно четыреста восемьдесят гривен за килограмм. Как у нас. Подумала, может, взять на ужин.
Лицо Татьяны Сергеевны заметно изменилось. Левый глаз у неё дёрнулся, губы сжались в тонкую жёсткую линию.
— Говядину? — переспросила она так, будто речь шла о драгоценностях. — За четыреста восемьдесят гривен?
— За килограмм, да.
— Я свинину беру, — отрезала Татьяна Сергеевна, словно этим всё было сказано. — Свинина дешевле, жирнее, значит, и навару больше. А говядина — это баловство одно.
— Но она вкуснее.
— Вкуснее, — передразнила свекровь. — У нас мясокомбинат свой, свинина свежая. А говядину непонятно откуда привозят. Может, старую корову разделали и продают.
Мария поняла, что продолжать бессмысленно. В этом споре аргументы не работали. Она закрыла пакет, убрала продукты в холодильник, а коробку с эклерами оставила на столе.
— Давайте чай попьём, — предложила она как можно мягче.
— Сами ешьте свои эклеры, — проворчала Татьяна Сергеевна и нарочито взяла с блюдца кладбищенскую конфету, развернула её и сунула в рот.
Чай они всё-таки пили втроём. Дмитрий съел три эклера подряд и сказал, что вкусные. Татьяна Сергеевна не притронулась ни к одному. Мария налила себе зелёного чая, и впервые за последние сутки напиток показался ей по-настоящему нормальным, живым, не горьким от старости и чужой бережливости.
Вечером, когда Татьяна Сергеевна ушла к себе смотреть сериал, Мария и Дмитрий остались на кухне вдвоём.
Мария мыла чашки и тарелки, а Дмитрий сидел на табуретке, вертя в руках пустую коробку из-под эклеров.
— Дим, что с ней происходит? — спросила Мария, не оборачиваясь. — Это уже болезнь какая-то?
— Ты о чём именно?
— Обо всём, — она поставила чашку в сушилку слишком резко. — Пятнадцать пельменей на троих. Блины без масла. Конфеты с кладбища. Скисшее молоко, которое она называет кефиром. Сметана с прошлого года. А эта сцена из-за говядины? Будто я предложила купить золотые унитазы.
Дмитрий тяжело выдохнул.
— Она всегда была такой, — негромко сказал он. — Когда я был маленький, мне казалось, что это из-за бедности. Денег у нас и правда почти не было. Отец пил, мама всё тащила на себе. Она экономила на каждой мелочи. До шестого класса я ходил в вещах, которые оставались после двоюродного брата.
— Но сейчас у неё есть пенсия, квартира, огород. Она не бедствует.
— Понимаешь, Маш, тут дело уже не в деньгах. Это в голове застряло. Она не умеет иначе. Экономия для неё стала не привычкой, а смыслом. Не покупать лишнего, не выбрасывать, не тратить — почти как вера.
— Но это ненормально, — Мария повернула кран и замерла. — Конфеты с кладбища — это вообще за пределами здравого смысла.
— А для неё — нормально. У неё логика простая: если вещь можно использовать, значит, надо использовать. Выбрасывать нельзя ничего. Она даже старые обои хранит. Говорит, вдруг пригодятся. В кладовке три рулона лежат ещё с девяностых, уже с плесенью.
Мария выключила воду и вытерла руки полотенцем.
— Я боюсь, что она все эти три дня будет нас так кормить. Я не смогу, Дим. Я не хочу есть поминальные конфеты и продукты, которые давно пора выбросить.
— Не ешь, — тихо сказал он. — Я с ней поговорю.
— Ты поговоришь? — Мария обернулась к нему. — Ты каждый раз говоришь, что поговоришь. А потом молчишь, потому что боишься её задеть.
— Она моя мать.
— И поэтому ей можно кормить тебя испорченным молоком и мясом неизвестной давности?
Дмитрий опустил взгляд. Он понимал, что жена права, но привычка не перечить матери сидела в нём слишком глубоко. Как заноза, которую не видно, но она постоянно болит.
— Завтра утром я сам схожу в магазин, — сказал он после паузы. — Куплю нормальных продуктов и сам приготовлю. Если я встану к плите, она не сможет возразить.
— Сможет, — устало ответила Мария. — Она найдёт повод. Скажет, что ты не так солишь, что масло дорогое, что курица из магазина неправильная.
— Тогда уедем раньше.
— Мы приехали на три дня. Уедем на второй? Она обидится ещё сильнее.
На кухне стало тихо. Только из-за стены доносились приглушённые голоса из телевизора и короткая музыкальная заставка сериала.
Мария села напротив мужа и некоторое время молчала.
— Знаешь, что хуже всего? — наконец произнесла она. — Я ведь правда пытаюсь её понять. Она пережила тяжёлые времена, привыкла выживать, считать каждую копейку. Но сейчас же не то время. Она могла бы жить нормально. У неё для этого всё есть: своя трёхкомнатная квартира, огород, пенсия. Она не обязана существовать так, будто завтра голод.
— Она не считает, что живёт плохо, — Дмитрий устало провёл ладонью по лицу. — Она живёт так, как привыкла. Для неё «нормально» — это когда ничего не пропадает, когда каждая гривна на счету, когда конфеты с кладбища можно принести домой, потому что люди же оставили, значит, добро не должно пропасть.
— Это не жизнь, Дим. Это какое-то бесконечное выживание.
— Попробуй сказать ей это в лицо, — тихо ответил он. — Посмотрим, что она тебе скажет.
Мария поднялась и подошла к окну. За стеклом лежал всё тот же город.