Всё те же серые пятиэтажные дома, ряды гаражей, пустыри и собаки, лениво перебегающие дорогу.
Где-то дальше, за крышами, поблёскивал церковный купол. Мария невольно подумала, что на кладбище к этому времени, наверное, уже ничего не осталось: все конфеты давно разобрали такие же бережливые руки.
— Завтра я сама схожу за продуктами, — произнесла она, не оборачиваясь. Голос у неё был ровный, но твёрдый. — И мне всё равно, что скажет твоя мама. Я больше не собираюсь позволять ей решать, чем нам питаться. Мы взрослые люди. Сами разберёмся, что есть, а что нет.
— Мария, только не начинай с ней войну, — устало попросил Дмитрий.
— Я и не собираюсь воевать. Просто сделаю нормально. А если она снова посмотрит на меня так, будто я совершаю преступление, — что ж, переживу.
Дмитрий открыл рот, будто хотел возразить, но передумал. Вместо этого он молча потянулся к тарелке, взял последний эклер — тот самый, который Мария оставила специально для него, — и съел его с таким видом, словно совершал маленький акт протеста.
Утром Мария поднялась рано, около семи. На кухне уже сидела Татьяна Сергеевна. Перед ней стояла чашка чая, рядом лежал сухарь. По телевизору негромко бубнили новости.
— Доброе утро, — сказала Мария. — Я сейчас выйду в магазин.
— С какой стати? — свекровь даже головы не повернула.
— Хочу купить продукты к ужину. Мы завтра уезжаем, и я бы хотела приготовить что-нибудь свежее.
— У меня продуктов хватает.
— Татьяна Сергеевна, у вас в холодильнике три пакетика чая, скисшее молоко, сметана с прошлой зимы и замороженные куриные бёдра неизвестного возраста. Это не «хватает». Это почти пусто.
Свекровь медленно развернулась к ней. Лицо у неё сразу стало жёстким, будто каменным.
— Я всю жизнь так прожила, — отчеканила она. — И ничего, жива. И сына подняла. А вы привыкли к своим пирожным… В Киеве, наверное, каждый день по кафе да ресторанам ходите?
— Мы не питаемся в ресторанах каждый день, — спокойно ответила Мария. — Но едим нормальную свежую еду. Не плесневелую. И не конфеты непонятно откуда.
— Непонятно откуда? — Татьяна Сергеевна резко поднялась. — Это ты о поминальных говоришь? Они в церкви были! Освящённые!
— Они лежали на могилах. По ним могли ползать муравьи.
— Никто по ним не ползал! Я их в коробку сложила!
— В ту самую, где до этого морковь хранилась?
Татьяна Сергеевна уже набрала воздуха, чтобы ответить, но в кухню вошёл Дмитрий. Он был сонный, взъерошенный, без футболки, однако взгляд у него был на удивление ясный и твёрдый.
— Мам, — сказал он негромко. — Мария права. Сегодня готовлю я. Куплю всё, что нужно, и мы спокойно поужинаем. Без криков.
— Это я, значит, кричу? — голос Татьяны Сергеевны дрогнул. — Я для вас стараюсь! Берегу, готовлю, экономлю! А вы… вы меня ни во что не ставите!
— Мам, уважение не в том, чтобы давиться просрочкой и делать вид, будто всё прекрасно. Уважение — это когда говорят честно. Ты зациклилась на этой экономии. У тебя есть деньги, но ты всё равно считаешь каждую крошку. Ты приносишь домой конфеты с кладбища. Это ненормально.
На кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как в телевизоре меняется заставка. Мария смотрела на мужа почти с испугом: такой прямоты от него она не ожидала. Татьяна Сергеевна стояла у стола, прижав ладони к груди, и губы у неё мелко дрожали.
— Ты… — прошептала она. — Ты хочешь сказать, что я больная? Родной сын?
— Я говорю то, что есть, мама. Я тебя люблю. Но больше не хочу есть блины без масла и пить молоко, которое уже испортилось. И Марию заставлять не буду.
Он взял со стола ключи и вышел из кухни. Через несколько секунд хлопнула входная дверь.
Татьяна Сергеевна опустилась на табурет и заплакала. Мария на мгновение почувствовала острый укол вины. Потом подошла ближе и осторожно положила ладонь свекрови на плечо.
— Татьяна Сергеевна, мы не хотим вас обидеть, — сказала она мягче. — Правда. Мы просто хотим, чтобы вы жили лучше. Разрешите нам сегодня приготовить ужин для вас. Просто ужин.
Свекровь долго молчала, глядя в одну точку. Потом почти незаметно кивнула.
Дмитрий вернулся примерно через полчаса. В обеих руках он держал тяжёлые пакеты. В них лежали свежие овощи, курица, сметана, сливочное масло, сыр, фрукты и банка нормального кофе — «Нескафе», найденная в ближайшем магазине.
Мария взялась за ужин. Она поставила запекаться курицу с картофелем, нарезала салат, выложила сыр и колбасу — не прозрачными ломтиками, а обычными, щедрыми кусками.
Когда салат был почти готов, на пороге кухни появилась Татьяна Сергеевна. Она остановилась и молча оглядела стол: румяную курицу с золотистой корочкой, картофельные дольки с розмарином, тарелку с толстыми ломтями сыра и колбасы, масло в маслёнке, новую баночку сметаны. Губы у неё привычно поджались, но на этот раз она ничего не сказала.
— Садитесь, пожалуйста, — спокойно произнесла Мария и отодвинула стул.
Татьяна Сергеевна послушно села. Дмитрий разлил по тарелкам бульон, который успел сварить из куриных спинок.
Свекровь взяла ложку, осторожно попробовала. Лицо её осталось непроницаемым.
— Ну? — не выдержал Дмитрий.
— Пересолил, — буркнула она, но тарелку от себя не отодвинула.
Мария и Дмитрий переглянулись. За ужином никто больше не вспоминал ни кладбищенские конфеты, ни старую сметану, ни кислое молоко.
Татьяна Сергеевна съела полноценный кусок курицы, взяла свежий магазинный хлеб и даже попросила положить ей ещё немного салата.
— Масло… ничего, вкусное, — нехотя заметила она, когда Дмитрий намазал ей ломтик багета.
— Местное, свежее, — улыбнулась Мария. — Я специально посмотрела дату и производителя.
После ужина Татьяна Сергеевна ушла к себе в комнату, даже не став мыть посуду. Для неё это было почти невероятно. Мария с Дмитрием остались у раковины вдвоём.
— Ты была права, — сказал Дмитрий, не поворачиваясь. — Надо было сразу идти в магазин. Не спрашивать, не уговаривать.
— Когда мы уедем, она всё равно обидится, — тихо ответила Мария. — Будет плакать и рассказывать соседкам, что мы её не уважаем.
— Пусть рассказывает. Может, хоть потом подумает.
На следующий день, перед самым отъездом, Мария незаметно положила в сумку Татьяны Сергеевны конверт. Внутри лежали десять тысяч гривен — деньги, которые они с Дмитрием заранее отложили для неё.
Автобус трясло на разбитой дороге. Он увозил их обратно в Киев. Мария прислонилась лбом к холодному стеклу и смотрела, как позади остаются пятиэтажки, спальные кварталы, гаражи и тот самый церковный купол, видневшийся вдалеке. Дмитрий рядом дремал, уронив голову на спинку сиденья.
— Дим, — тихо позвала она. — Как думаешь, она найдёт конверт?
— Найдёт, — ответил он, не открывая глаз. — И сразу расплачется.
— А конфеты с кладбища выбросит?
— Нет. Отнесёт соседке, тёте Нине. У той, наверное, дома уже целый пакет таких лежит.
Мария вздохнула. И вдруг поняла, что больше не хочет переделывать Татьяну Сергеевну. Это всё равно было невозможно.
Оставалось только приезжать, привозить свежую еду, молча ставить её в холодильник и улыбаться, даже если в ответ опять будут поджатые губы.
Может быть, однажды утром Татьяна Сергеевна сама достанет масло к блинам. А может, так никогда и не сделает.
Но это уже не имело решающего значения. Потому что иногда любовь — это не спорить до хрипоты и не заставлять человека становиться другим. Иногда любовь — это просто не есть конфеты с могил, а купить свежие эклеры, поставить их на стол и оставить там, даже если к ним никто не притронется.