— Мама, тебе надо сняться с регистрации до пятницы. Покупателей мы уже нашли, задаток они внесли, — сказал Денис, даже не потрудившись оторваться от экрана телефона.
Галина Тимофеевна остановилась посреди своей кухни, всё ещё держа в руках тяжёлую сумку с продуктами. Из приоткрытой форточки тянуло влажным мартовским холодом, на плите негромко посвистывал старенький эмалированный чайник, а на большом столе, за которым когда-то собиралась вся семья и праздновала дни рождения, теперь лежали какие-то чужие бумаги и связка ключей с броским брелоком. Рядом с Денисом сидела его жена Валерия. Она неторопливо мешала ложечкой чай, хотя сахар уже давно растворился, и смотрела на свекровь с тем невозмутимым выражением, которое бывает у человека, заранее уверенного: спор он уже выиграл.
Галина Тимофеевна аккуратно опустила сумку на пол. Пальцы вдруг стали ватными, будто перестали ей подчиняться.
— О какой квартире ты говоришь? — тихо спросила она.
— Об этой, мам. А о какой ещё? — Денис наконец поднял глаза и досадливо скривился. — Только не начинай, пожалуйста. Всё уже решено.
— Решено кем?
— Нами, — тут же вставила Валерия. — Галина Тимофеевна, давайте без спектаклей. Вам шестьдесят один, вы и так почти всё время проводите у тёти Надежды. У неё дом, двор, сад, воздух нормальный. А здесь три комнаты стоят без толку. Мы с Денисом решили продать квартиру, закрыть долги и купить жильё за городом.
Галина Тимофеевна медленно расстегнула пальто и сняла его. На рукаве темнели мелкие капли дождя. Внутри поднималось странное, холодное чувство. Это была даже не обида и не испуг, а какое-то ледяное неверие в происходящее.
Девять месяцев назад она сама передала сыну ключи. Разрешила ему, Валерии и их восьмилетней дочери Полине пожить в этой квартире временно, пока они выберутся из финансовой ямы. Тогда Денис стоял в прихожей растерянный, измученный, похожий на загнанного мальчишку, и твердил, что им нужно всего полгода. А теперь этот «мальчишка» сидел во главе её стола и почти буднично сообщал, что собирается распорядиться её домом.
— Я не соглашалась на продажу, — произнесла Галина Тимофеевна. — И никаких документов я не подписывала.
Валерия быстро взглянула на мужа. Денис раздражённо выдохнул, отложил телефон в сторону и заговорил нарочито спокойным голосом, каким обычно объясняют простые вещи упрямому ребёнку:
— Мам, ну квартира всё равно когда-нибудь перейдёт мне. Я твой единственный сын. Какая разница — сейчас это случится или через двадцать лет? Сейчас она может вытащить нашу семью.
— Вытащить откуда?
— Из долгов! — сорвался он. — Думаешь, мне нравится кланяться банкам и выкручиваться? У нас кредит за машину, долги по картам, ещё я должен одному партнёру. Если до конца месяца не верну деньги, у меня начнутся серьёзные неприятности.
— А где те деньги, которые вы собирались отложить, пока жили здесь бесплатно?
На кухне сразу стало так тихо, что Галина Тимофеевна услышала, как в батарее глухо булькнула вода. Валерия перестала водить ложечкой по чашке. Денис поднялся, подошёл к окну и повернулся к матери спиной.
— Не вышло накопить, — пробормотал он. — Расходы были.
— Какие именно?
— Обычные. Машину ремонтировали, Полине одежду покупали, Валерии зубы лечили. Мам, не устраивай допрос. Тебе есть где жить, а нам сейчас деньги действительно необходимы.
Галина Тимофеевна обвела взглядом кухню и впервые за много лет почувствовала себя в собственной квартире посторонним человеком. С подоконника исчезли её фиалки. Вместо старых льняных занавесок висели холодные серые шторы. Фотографии мужа сняли со стены. На месте его любимого кресла возле книжного шкафа стоял детский спортивный уголок. Даже запах стал чужим: дорогой освежитель воздуха, жареное мясо и сладковатые духи Валерии смешались в тяжёлый, неприятный аромат.
Каждая из этих перемен отдельно могла показаться пустяком. Но вместе они говорили ясно: Денис с женой вовсе не собирались отсюда уезжать.
— Где мои книги? — спросила Галина Тимофеевна, заметив полупустые полки.
— В гараже, — равнодушно ответила Валерия. — Они только пыль собирали.
— А кресло Андрея Владимировича?
— Продали. Старое было, да ещё полкомнаты занимало.
Галина Тимофеевна побледнела. В этом кресле Андрей Владимирович проводил последние месяцы своей жизни, когда болезнь уже не позволяла ему подолгу ходить. На потёртом деревянном подлокотнике осталась тонкая царапина от его обручального кольца. Иногда Галина Тимофеевна проводила по ней пальцами, словно так могла ещё раз коснуться руки мужа. Для других это кресло было просто старой мебелью. Для неё — частью прожитой любви, памятью, которую никто не имел права трогать без спроса.
— Вы продали вещь моего мужа и даже не сочли нужным спросить меня?
— Господи, ну сколько можно цепляться за рухлядь? — вспыхнула Валерия. — Невозможно жить среди чужих воспоминаний. Мы тоже хотели сделать здесь нормально, по-своему, уютно.
— Чужих? — Галина Тимофеевна посмотрела на невестку прямо и холодно. — В этой квартире чужие только вы. Собирайте вещи и уходите.
Денис резко обернулся.
— Не говори ерунды! Куда мы пойдём?
— Туда, где жили до этого. Или снимайте жильё.
— У нас нет денег на аренду!
— Тогда продавайте машину.
— Машина нужна мне для работы.
— А мне нужен мой дом.
Лицо сына изменилось. На одно короткое, страшное мгновение Галина Тимофеевна увидела перед собой не своего мальчика, не человека, которого растила, лечила, провожала в школу и ждала ночами, а совсем чужого мужчину. Денис подошёл ближе, опёрся ладонями о стол и заговорил негромко. Но в этом негромком голосе слышалась откровенная угроза.
— Ты не понимаешь, мама. Мы уже взяли задаток — сто шестьдесят тысяч гривен. Я эти деньги сразу отдал человеку, которому должен. Если сделка сорвётся, покупатели потребуют вернуть сумму в двойном размере. А трёхсот двадцати тысяч гривен у меня нет.
— Зачем вы брали деньги за квартиру, которая вам не принадлежит?
— Она не чужая! — выкрикнул Денис. — Я здесь вырос! У меня на неё такие же права, как у тебя!
— Нет, — ровно ответила Галина Тимофеевна. — Не такие же. И права распоряжаться ею у тебя нет.
Она подняла сумку с пола и пошла в прихожую. Денис двинулся следом.
— Мам, остановись. Ты обязана нас хотя бы выслушать.
— Я уже услышала достаточно.
— В пятницу нужно подойти к нотариусу. Подпишешь доверенность, а дальше мы сами всё оформим. Тебе купим хорошую однокомнатную квартиру рядом с тётей Надеждой.
Галина Тимофеевна медленно повернулась. На лице Валерии мелькнуло торжествующее выражение, которое та не успела спрятать.
— То есть про однокомнатную квартиру вы собирались сказать мне только после того, как я подпишу доверенность?
— Да какая разница? — мрачно бросил Денис. — На улице ты не останешься.
— Разница в том, что эта трёхкомнатная квартира стоит почти три миллиона шестьсот тысяч гривен. А та однокомнатная, которую вы, видимо, уже присмотрели, едва ли дороже миллиона двухсот тысяч.
Денис не ответил. Но его молчание прозвучало громче любого признания.
Галина Тимофеевна вышла на лестничную площадку, аккуратно прикрыла за собой дверь и ещё несколько секунд стояла, вцепившись в холодные металлические перила. Из квартиры доносился сердитый голос Валерии — она что-то выговаривала мужу, но слов было не разобрать.
В подъезде пахло мокрым бетоном, старой краской и кошачьим кормом. Лампочка под потолком то вспыхивала, то гасла, будто тоже не могла решить, держаться ей ещё или окончательно перегореть. За маленьким мутным окном сгущались мартовские сумерки.
И вдруг Галина Тимофеевна вспомнила тот день, когда они с Андреем Владимировичем впервые переступили порог этой квартиры. Это было тридцать пять лет назад. Они были молодыми, счастливыми, с трёхлетним Денисом на руках и двумя чемоданами, в которых помещалось почти всё их имущество. Стены тогда стояли голые, из щелей тянуло холодом, пол скрипел, а в ванной капал кран. Но ей всё равно казалось, что впереди у них будет долгая и прекрасная жизнь.