— Марина, ты только не вспыхивай с порога.
Кирилл замер в прихожей, даже ботинки не снял. У него была такая привычка: если собирался о чём-то просить и заранее понимал, какой услышит ответ, он стоял у двери, будто готовился к отступлению.
— Я уже начинаю вспыхивать, — Марина даже не повернулась. — Говори.
— Мама съезжает. Соседка нашла ей вариант обмена: с четвёртого этажа на первый, тот же подъезд. В субботу надо перевезти вещи.
— В субботу обещали плюс тридцать четыре. И у Дианы ортодонт. Я эту запись месяц вылавливала.
— Отвезёшь её и подъедешь.
— То есть сначала врач, потом коробки?
— Марина. Это моя мать.
— Я прекрасно помню, чья она мать. Уже тринадцать лет помню.
Она распахнула холодильник, хотя ничего оттуда брать не собиралась. Просто не хотела смотреть на Кирилла. В Харькове стояла липкая июльская жара: панельный дом за день раскалялся, а ночью честно возвращал накопленное тепло жильцам. В Полтаве окна держали настежь, и чужие разговоры слышались отчётливее, чем голоса собственных родственников.
В две тысячи тринадцатом они купили двухкомнатную квартиру на проспекте Победы. Пятьдесят четыре квадрата, новостройка, дом только ввели в эксплуатацию. Оформляли ипотеку у первого владельца. Первоначальный взнос составил триста шестьдесят тысяч гривен. Сто тысяч дали родители Марины: отец продал старый дедов гараж, мать выгребла все накопления, которые откладывались «на всякий случай». Оставшиеся двести шестьдесят тысяч, как уверял Кирилл, были его премией за удачный контракт с металлобазой. Рассказывал он это эффектно, с паузами и подробностями: как директор позвал его в кабинет, хлопнул по плечу и сказал: «Кирилл Николаевич, таких, как ты, больше нет». Эту историю он повторял на днях рождения, на Новый год, тестю пересказывал, наверное, раз двадцать.
Сертификат на детей они тогда не использовали. Кирилл объяснил: потом с долями детей квартиру будет не продать. Марина спорить не стала.
О своей матери он всегда говорил коротко и сухо:
— Мама ни копейки не вложила. Пенсия и однушка — что с неё возьмёшь?
Марина запомнила это на все тринадцать лет. Не устраивала сцен, не припоминала при каждом удобном случае. Просто дважды в год ездила к свекрови, сидела положенные полтора часа, забирала три банки варенья, которые потом пылились в шкафу до следующего лета, и уезжала домой.
— Мои отдали последнее, — жаловалась она на работе Валерии, с которой восьмой год делила кабинет закупок. — Мама до сих пор в том же пальто ходит. А его мать сидит и ждёт, когда ей окна помоют.
— Может, у неё действительно не было денег.
— Не было — значит не было, я же не требую. Пусть только не смотрит на меня так, будто всё обо мне давно решила.
В субботу Марина добралась к двум. До этого отвезла Диану к ортодонту, а по пути ещё забрала племянницу мужа. Полина жила у подруги на Гвардейской, ей было девятнадцать. Она работала в кофейне на Сумской, красила чёлку в синий цвет и коробки таскала так, что двое взрослых мужчин могли бы постыдиться.
— Тёть Марин, а можно я в шортах останусь? Бабушка опять начнёт ворчать.
— Можно. Сегодня всем всё можно. На улице тридцать четыре.
В квартире Галины Юрьевны стояла тяжёлая, застоявшаяся духота. Кухонное окно было открыто, но с улицы тянуло пылью и горячим тополиным запахом. На подоконнике гудел старенький вентилятор «Ветерок» с проволочной решёткой и лениво крутил головой из стороны в сторону.
— Галина Юрьевна, поставили бы кондиционер, — сказал Кирилл, вытирая пот со лба.
— Зачем он мне? Я дома целыми днями не сижу. Утром в поликлинику, вечером на лавочку.
Ей было шестьдесят четыре. Сорок лет из них она провела за аптечным прилавком. Даже в жару ходила в застёгнутом до самого горла халате в мелкий цветочек. Спина прямая, ногти коротко подстрижены, движения точные и сдержанные.
Марина взялась разбирать кухню. Первым делом ей попалось блюдце на столе. На нём лежали половинка таблетки и хлебный нож.
— Галина Юрьевна, вы зачем таблетки режете?
— Так выгоднее. Врач назначил десять миллиграмм, а по двадцать в пересчёте на штуку дешевле. Я посчитала. Там риска есть, делить можно, не переживай.
Марина открыла навесной шкафчик, чтобы сложить посуду в коробку, и увидела аккуратный ряд лекарственных упаковок. Всё — дженерики, самые дешёвые. Именно такие их сеть закупала огромными партиями: пенсионеры брали их постоянно и без лишних вопросов.
— А оригинальные препараты почему не покупаете?
— К чему? Действующее вещество одно и то же.
— Не всегда одинаково работает. Вы же сами знаете.
— Знаю, — спокойно ответила Галина Юрьевна. — Но пока вот так.
И снова принялась заворачивать чашки в старые газеты.
Пенсия у неё была около девяти тысяч гривен с небольшим. Марина знала сумму, потому что Кирилл как-то назвал её с насмешкой: мол, мама у нас почти миллионерша. Марина тогда только кивнула.
В нижнем ящике серванта обнаружилась папка, стянутая аптечной резинкой. Марина хотела переложить её в коробку, но резинка пересохла, щёлкнула и порвалась. Бумаги рассыпались по полу.
Она присела и начала собирать листы. Трудовая книжка. Свидетельство о смерти на имя Нины Павловны — Марина не сразу поняла, что это мать свекрови. Квитанции за девяносто восьмой год, почему-то перевязанные ниткой. И договор.
«Договор купли-продажи. Комната площадью 18,4 кв. м в четырёхкомнатной квартире по адресу: г. Харьков, ул. Гвардейская…»
Продавец — Галина Юрьевна.
Цена — 360 000 (триста шестьдесят тысяч) гривен.
Дата — 14 марта 2013 года.
Марина смотрела на дату секунд десять и никак не могла понять, почему вдруг пересохло во рту. Потом поняла. Ипотечный договор они подписывали двадцать третьего марта две тысячи тринадцатого. Этот день она помнила почти так же ясно, как свадьбу: банк на Сумской, кулер без стаканчиков, Кирилл в новой рубашке.
Девять дней.
Под договором лежал тетрадный лист, сложенный вчетверо. Почерк был знакомый до боли — тем самым почерком муж двадцать лет писал ей записки вроде «купи хлеб».
«Я, Кирилл Николаевич, получил от матери, Галины Юрьевны, денежные средства в сумме 360 000 (триста шестьдесят тысяч) гривен на первоначальный взнос по ипотеке. 15.03.2013».
— Тёть Марина, вы живая? — Полина заглянула в комнату. — Дядя Кирилл кричит, что пора шкаф выносить.