— Да, живая.
Марина аккуратно вернула листы на место, закрыла папку и, сама не понимая зачем, засунула её в свою сумку. Движение вышло машинальным, почти чужим.
Через минуту она всё же заставила себя выйти на кухню.
— Галина Юрьевна, — спросила она негромко, — у вас ведь была комната? На Защитников Украины?
Свекровь стояла к ней спиной и заворачивала в газету старые блюдца. Но по тому, как напряглись её плечи, Марина сразу поняла: вопрос попал точно.
— Мамина была, — ответила та после паузы. — Продала давно.
— В две тысячи тринадцатом?
— Может, и тогда. Я уж не помню.
— А деньги куда делись?
— Да куда… Разошлись. Столько лет прошло, кто теперь вспомнит. — И почти сразу, торопливо, будто хватаясь за спасение, добавила: — Ты лучше скажи: эти блюдца выбросить или брать? Сколотые все, но мамины.
— Брать, — сказала Марина.
Позже, когда они застряли в пробке на проспекте Науки, Полина, сидевшая сзади, вдруг произнесла, не отрывая взгляда от телефона:
— А я думала, вы в курсе.
Марина медленно повернула голову.
— В курсе чего?
— Ну… про ту комнату. Мне лет шесть было, я тогда у бабушки ночевала. Папа с мамой на кухне ругались. Мама говорила: «Твоя мать всё Кириллу отдала, а нам что осталось?» Я тогда не поняла, о чём они. — Полина подняла глаза и испугалась. — Тёть Марина, вам плохо? Вы совсем белая.
— Жарко, — ответила Марина.
Дома она отправила Диану в душ, а сама включила чайник. Кирилл вышел на балкон с телефоном. С Русланом он всегда разговаривал именно там: можно было курить в приоткрытую створку и потом делать вид, будто никакой сигареты не было.
Окна в квартире стояли распахнутыми настежь. Все. Поэтому слышно было всё: как этажом ниже гремел телевизор с каким-то сериалом, как во дворе ребёнок требовал мороженое, и как её муж, думая, что за стеклом его не слышат, говорил Руслану:
— Да какие ещё деньги, Рус? Она сама предложила. Ей всё равно одной жить было. И что теперь, мы до пенсии перед ней кланяться должны?
Он замолчал, выслушивая ответ.
— Ну и что, что триста шестьдесят. Я ей окна металлопластиковые ставил? Ставил. Дверь входную кто менял? Я. Значит, всё нормально, рассчитались.
Снова пауза.
— Да Марина не знает. И знать ей не надо. Ты что, потом её не остановишь, она мне этим каждый день тыкать будет. Она уверена, что квартиру нам её родители помогли купить. Пусть думает, ей так спокойнее.
Марина стояла в двух шагах от балконной двери и почему-то очень ясно понимала только одно: чайник уже закипел, его надо выключить.
Она сняла чайник с плиты. Потом подошла и открыла балконную дверь.
— Рус, я позже наберу, — быстро сказал Кирилл.
— Не набирай, — произнесла Марина. — Триста шестьдесят тысяч.
Кирилл посмотрел на неё и пожал плечами:
— И что?
Именно это его «и что» потом возвращалось к ней чаще всего. Не растерянность. Не «прости». Даже не попытка объяснить. Просто — «и что».
— Тринадцать лет ты говорил мне, что это была твоя премия.
— Премия была!
— Какая?
Он замялся, вытащил сигарету, покрутил её между пальцами, но зажечь не решился.
— Ну… сорок. Может, сорок восемь.
— А эти сорок восемь куда ушли?
— На машину тогда. Ты же сама хотела «Славуту», забыла?
— А сто тысяч, которые дали мои родители?
— В ремонт вложили. И кухню заказали.
— То есть мой отец продал гараж, чтобы ты поставил кухню, — медленно сказала Марина. — А квартиру нам фактически купила твоя мать. И после этого ты говорил, что она «ни копейки не вложила»?
— Она сама! — Кирилл повысил голос, но тут же покосился на окно: соседи могли услышать. — Сама предложила, я её не заставлял!
— Ты написал расписку.
— Какую ещё распи… — Он осёкся.
Марина достала из сумки папку и положила её на стол. Кирилл уставился на неё так, словно из папки сейчас выползет гадюка.
— Ты что, в маминых вещах копалась?
— Я собирала коробки.
— Это было между мной и матерью. Она сама просила молчать.
— Зачем?
— Затем! — Он всё-таки чиркнул зажигалкой и закурил прямо в комнате, хотя не позволял себе такого уже много лет. — Затем, что ты бы сразу почувствовала себя обязанной. Каждый раз, как она приходила бы к нам, ты сидела бы и думала: «Я должна». Я, между прочим, тебя от этого избавил.
— Избавил, — повторила Марина. — Спасибо.
— А как надо было? На колени перед ней падать? Она мать. Она обязана.
— Кому?
— Что — кому?
— Кому она обязана, Кирилл? Ей шестьдесят четыре. Она таблетки ножом режет на половинки, чтобы на месяц хватило, я сегодня сама видела. Я восемь лет покупаю ей лекарства. Восемь лет. И ни разу не спросила, чем она давление сбивает, потому что мне внушили: она нам никто.
Кирилл ничего не ответил.
В понедельник Марина отпросилась с работы и одна поехала в Полтаву.
Галина Юрьевна всё ещё сидела посреди коробок. Вентилятор уже стоял на новом подоконнике, гудел вполсилы и гонял по комнате тёплый воздух.
— Ой, что-то случилось? — встревожилась свекровь.
— Случилось. — Марина положила папку на стол. — Расскажите мне про комнату. Пожалуйста.
Галина Юрьевна опустилась на стул. Долго водила ладонью по клеёнке, расправляя невидимые складки.
— Комната мамина была. Я там выросла. Мама в две тысячи одиннадцатом умерла, до этого два года после инсульта лежала. Я сама за ней смотрела, с работы бегала.
— И потом вы решили продать комнату?
— Нет, — тихо поправила её свекровь. — Я как раз решила не продавать. Это была моя старость. Чтобы детям на шею не садиться, как мама на меня села, царство ей небесное. Она ведь тоже не хотела.
Она наклонилась к коробке, порылась в ней и вынула толстую тетрадь в клетку. Открыла сразу на нужном месте, будто делала это не впервые.
Аккуратным круглым почерком, похожим на аптечные подписи, там были выведены столбики:
«Левый глаз — 18. Правый глаз — 18. Запас на лекарства — 40. Если слягу: сиделка — 6 в месяц. Хватит на четыре года. Остальное — на похороны, детей не трогать».
Внизу, двумя жирными линиями, было подчёркнуто:
«Никого не просить».
— Глаукома у меня с пятидесяти восьми, — буднично сказала Галина Юрьевна. — Потом и катаракта добавилась, куда ж без неё.
— И что вы сделали?
— А что я сделала… В марте Кирилл пришёл. Сел вот тут, где ты сейчас сидишь, и говорит: «Мама, триста шестьдесят не хватает. Сделка сорвётся, задаток пропадёт, квартиру не возьмём». Вы тогда на съёмной жили, на Защитников Украины, почти рядом с моей комнатой. Я тебя один раз видела — ты в аптеку заходила, уже беременная.
— И вы отдали?
— А как было не отдать? Он же сын. — Она помолчала. — Я тогда, между прочим, целый месяц бегала. Комната в коммуналке была, соседи должны были у нотариуса отказ писать, что покупать не будут. Три семьи. Одна старуха две недели думала.
— А глаза?
— А глаза по квоте. Четыре года ждала очереди.