Галина Юрьевна не сразу протянула руку. Она только смотрела на папку, будто та лежала не на клеёнке, а на краю пропасти.
— Марина, присядь, — негромко произнёс Кирилл.
Но она осталась стоять.
— Там триста шестьдесят четыре тысячи гривен. Это сумма, которую вы отдали в марте тринадцатого года. Я распечатала расчёт: сейчас эти деньги равны примерно восьмистам сорока тысячам. Вот график выплат, разницу я закрою за четыре года. А это расписка. Её написал ваш сын пятнадцатого марта. За девять дней до оформления квартиры.
Виктор Сергеевич молча достал очки, развернул вырванный из тетради лист и начал читать вслух. Медленно, чётко, будто оглашал документ в зале суда. Татьяна Юрьевна замерла с вилкой в руке, потом положила её на тарелку.
— Кирилл, объясни мне, что это значит?
— Мам, не начинай.
— Нет, ты объясни, что это значит, — Татьяна Юрьевна поднялась из-за стола. — Ты тринадцать лет сидел рядом с нами, ел, пил, слушал, как мы с отцом радуемся, что помогли вам с жильём. А наши сто тысяч гривен тогда куда делись?
— В ремонт, — ответил Кирилл глухо.
— В кухню, — спокойно добавила Марина.
Татьяна Юрьевна коротко усмехнулась, но смех вышел злой.
— Значит, кухню оплатили мы. А квартиру — Галина Юрьевна. И все эти годы ни я, ни она об этом даже не догадывались.
Галина Юрьевна резко отодвинула папку. Та скользнула по столу и остановилась возле салатника.
— Убери это немедленно. У вас ребёнок. Диане пластинки надо ставить, я прекрасно знаю, сколько это стоит. Забери, слышишь?
— Не заберу.
— Мне от тебя ничего не нужно! Я не затем давала, чтобы потом обратно брать!
— Пап, — вдруг подала голос Полина. — А ты был в курсе?
Руслан с таким вниманием разглядывал салат, словно впервые видел огурцы и зелень.
— Пап.
— Ну знал, — буркнул он наконец. — И что теперь? Это не моё дело.
— Позор какой, — сказала Полина и отвернулась.
Кирилл вскочил так резко, что стул отлетел назад и ударился о стену.
— Всё. Представление окончено. Ты меня перед всей роднёй выставила неизвестно кем.
— Нет, — Марина встретила его взгляд прямо, и голос у неё остался ровным. — Это ты при родне чужую помощь присвоил. Поэтому и возвращать её нужно при родне.
— Я тебе этого не прощу.
— А я тебе не забуду фразу: «И что теперь, мы до пенсии ей должны?» Так что мы в расчёте. Ты ведь любишь такие слова.
В этот момент Диана поднялась со своего места. Она подошла к бабушке, положила ладошку на папку и осторожно придвинула её обратно.
— Бабушка, возьми, пожалуйста.
Галина Юрьевна посмотрела сначала на внучку, потом на папку, потом снова на Диану. И вдруг расплакалась — тяжело, некрасиво, захлёбываясь, как плачут люди, которые много лет держались из последних сил. Она прижала девочку к своей блузке с брошкой и только повторяла:
— Ну зачем вы так… ну не надо было…
Татьяна Юрьевна обошла стол, опустилась рядом со сватьей и без единого слова накрыла её руку своей.
Позже Галина Юрьевна всё-таки взяла деньги. Но график выплат порвала тут же, при всех, на четыре части.
— Раз уж ты такая упрямая, сумму я заберу. Но четыре года ты мне ничего отдавать не станешь. У тебя ребёнок и работа.
Кирилл ушёл в тот же вечер. Сложил вещи в сумку, бросил Диане: «Я позвоню», а уже на пороге обернулся к Марине:
— Квартира общая. Половина моя. Не забывай.
— Не забываю. Половина твоя. Купленная на комнату твоей матери.
— Она сама дала!
— Да, дала. А ты взял и всем рассказывал, будто ничего у неё не брал.
Теперь Кирилл живёт у Руслана. Не просто гостит — платит брату за комнату. Половина двухкомнатной квартиры по-прежнему оформлена на него, и снять его с регистрации невозможно. Так что перед Мариной осталось два пути. Либо продолжать жить рядом с человеком, к которому пропало уважение. Либо разводиться и делить пополам жильё, купленное фактически на деньги его матери, причём найденная расписка в суде может сыграть как раз в пользу Кирилла.
Ни один из этих вариантов Марину не устраивает.
Галина Юрьевна полученные деньги тратить не стала. Отнесла их в банк и открыла вклад — тот самый, про который раньше говорила: «на правый глаз и на сиделку». Тетрадку в клетку она не выбросила, но новые записи туда пока не добавляет.
А ещё она сходила к нотариусу. Потом, за чаем, объявила таким тоном, что спорить было бесполезно:
— Однокомнатную я на Диану завещала.
— Галина Юрьевна, не нужно.
— Нужно, — отрезала она, размешивая сахар. — Нотариус, правда, предупредила: если к тому времени сыновья уже будут пенсионерами, обязательную долю им всё равно выделят. Закон есть закон. Но хоть что-то Диане останется.
Она положила ложку на блюдце и добавила:
— Один раз я уже всё раздала при жизни. Второго раза не будет. Теперь только после меня.
Потом посмотрела куда-то мимо Марины и сказала тише:
— Ты только из-за меня не разводись. Я этого не вынесу, если из-за меня.
— Я не из-за вас, — ответила Марина.
— И ещё. Если он пойдёт в суд с той бумажкой, зови меня. Я приду и расскажу, как всё было. Я давала не ему лично. Я давала на квартиру, где будет жить моя внучка.
В сентябре Галина Юрьевна зашла в аптеку, где заведующей работала Маринина подруга. Сначала она была по записи у терапевта в соседней поликлинике, а потом решила купить лекарство. Марина как раз проверяла там остатки и сама встала за первый стол.
— Галина Юрьевна, я вам отложила оригинальный препарат. Немецкий.
Свекровь посмотрела на коробку, перевела взгляд на ценник, и лицо у неё стало таким же, как в июле, когда речь зашла о кондиционере.
— Дай мне мой. Наш, украинский.
— У вас же теперь есть деньги.
— Есть. Вот пусть и лежат, — Галина Юрьевна застегнула сумку на все замки. — Я сорок лет за аптечным прилавком простояла. Действующее вещество одно и то же.
Она взяла свою упаковку, попрощалась с каждой провизоршей по имени и пошла к выходу, осторожно ставя ногу на каждую ступеньку, будто проверяла её дважды.
Вечером Марина заехала к ней. На кухонном столе стояло блюдце. На нём лежала ровно отрезанная половинка таблетки, а рядом — хлебный нож.
— Галина Юрьевна, ну зачем вы так? Вам же теперь хватает.
— Хватает, — согласилась свекровь и подвинула к ней чашку. — Просто привычка. От неё быстро не избавишься.
В кармане завибрировал телефон. На экране высветилось: «Кирилл». Уже третий звонок за вечер. Теперь он звонит каждый день. Говорит, что вспылил, что мать сама виновата, что не надо было устраивать сцену. Но он, мол, готов всё забыть, если Марина тоже готова. И квартира, между прочим, общая, поэтому этот вопрос придётся как-то решать.
Марина посмотрела на экран, дождалась, пока он погаснет, и убрала телефон обратно в карман.
Пока она не отвечает.