Я никогда не относила себя к людям, которые во всём ищут подвох. Скорее наоборот: Дмитрий часто с нежностью посмеивался надо мной из-за моей привычки оправдывать окружающих и до последнего верить, что в каждом есть что-то хорошее. Мы были женаты чуть больше полутора лет, и всё это время мне казалось, будто судьба вручила мне главный выигрыш в жизни. Заботливый муж, внимательный, ласковый, прораб в строительной компании «Олег и партнёры», будущий папа нашего первенца… Даже мама, которая сначала держалась настороженно и долго присматривалась к зятю, постепенно смягчилась. Когда она видела, как Дмитрий на седьмом месяце беременности возит меня по врачам, подаёт руку, поправляет подушку, носится со мной так, будто я хрустальная, только вздыхала и говорила:
— Марина, может, и правда хорошо, что ты такая доверчивая оптимистка. Береги его. Сейчас таких мужчин днём с огнём не сыщешь.
В тот душный майский вторник я отправилась к свекрови, Ирине Павловне. Рано утром она позвонила мне таким слабым, почти исчезающим голосом, что я сразу встревожилась. Свекровь жаловалась на резкий приступ мигрени и давление, которое, по её словам, подскочило до страшных цифр.
— Мариночка, деточка, — еле слышно тянула она в трубку, — я даже до аптеки дойти не могу. Всё перед глазами плывёт, голова будто раскалывается. И ещё, если тебе не трудно, захвати творожка фермерского из той лавочки возле твоего дома… Дмитрий сейчас на объекте у Олега, где-то на другом конце города, я его тревожить боюсь. У них там важная проверка, телефон, наверное, выключен. Прости, что напрягаю тебя, тем более в твоём положении.
Мне стало по-настоящему жалко пожилую женщину. Да, поясницу тянуло почти постоянно, огромный живот уже не давал забыть о себе ни на минуту, ноги к вечеру распухали, а наш маленький Артём толкался так активно, будто устраивал внутри меня собственные тренировки. Но я всё равно собралась. Заехала в аптеку за её особыми каплями, потом заглянула в фермерский магазин и набрала два тяжёлых пакета продуктов. По дороге я даже чувствовала какое-то тихое удовлетворение: приятно же быть нужной, особенно семье.
Ключ в замке старой квартиры Ирины Павловны провернулся почти беззвучно. Я подперла коленом один пакет, второй перехватила повыше, осторожно толкнула дверь и вошла в прохладную прихожую. Уже собиралась позвать свекровь, спросить, как она себя чувствует, но слова так и не сорвались с губ.
У самой вешалки стояли мужские кожаные туфли со слегка стоптанными задниками. Я узнала их мгновенно. Это была обувь Дмитрия.
Я нахмурилась, не понимая, что происходит. Он ведь уверял меня утром, что до вечера будет на строительной площадке у своего директора Олега и вырваться не сможет никак. Может, его всё-таки отпустили? Может, он тоже испугался за мать и примчался раньше меня? Я уже приоткрыла рот, чтобы окликнуть мужа, но в этот момент из спальни, дверь в которую была неплотно прикрыта, донёсся голос Ирины Павловны.
И этот голос совсем не походил на тот умирающий шёпот, который я слышала утром. Он был бодрый, чёткий, даже властный. Ни слабости, ни боли, ни намёка на мигрень.
— Ты главное сейчас не гони лошадей, сынок, — наставительно говорила она. В её тоне звенел металл. — Она на седьмом месяце, гормоны скачут, вспыхнет с пол-оборота, побежит к своей мамочке жаловаться, документы схватит, и весь план рухнет. Тебе сейчас нужно быть тише воды, ниже травы. Со всем соглашайся. Её безвкусную еду нахваливай, живот гладь, фрукты покупай, как только попросит. Пусть думает, что ты образцовый муж, который весь растворился в ожидании ребёнка.
Я застыла в прихожей, так и не успев снять один кроссовок. Сердце болезненно ухнуло куда-то вниз, а потом забилось уже в горле, отдавая тяжёлыми толчками в виски. Пакеты, которые я держала в руках, внезапно стали неподъёмными. Пластиковые ручки больно врезались в пальцы, но я даже не могла пошевелиться.
— Да сколько можно перед ней стелиться, мам? — раздражённо бросил Дмитрий.
Я никогда раньше не слышала от него такого голоса. Со мной он разговаривал мягко, почти заискивающе, называл «солнышком», «заинькой», целовал в висок и всегда делал вид, что готов исполнить любую мою просьбу.
— То принеси, то подай, то спина у неё ноет, то ноги отекли, то дышать тяжело, — продолжал он с явной злостью. — Я в этой квартире живу как какой-то нахлебник без прав. Шаг в сторону — она уже губы поджимает. Помнишь, какую истерику закатила, когда я взял её кроссовер без спроса и крыло об забор задел? «Дмитрий, зачем ты сел за руль, не предупредив?» Противно вспоминать. Я в её хоромах чувствую себя бедным родственником. Нет уже сил притворяться.
— Дурак ты, Дмитрий, взрослый мужик, а рассуждаешь как котёнок, — резко оборвала его Ирина Павловна. Я даже представила, как она раздражённо барабанит ногтями по полированной столешнице. — Терпи. На кону не какая-то рухлядь, а большая двухкомнатная сталинка в центре города. Потолки три метра, кирпичный дом, престижный район, окна выходят в тихий сквер. Это её добрачная собственность, и сейчас по закону ты к ней вообще никак не подберёшься. Ты же сам ходил к юристу, которого я нашла и оплатила? Что он тебе объяснял про тридцать шестую статью Семейного кодекса? Вспомни.
— Да помню я, — мрачно буркнул Дмитрий. — Всё, что куплено до брака, подарено или получено по наследству, при разводе не делится. Хоть головой об стену бейся. Даже если она меня там зарегистрировала, после развода через суд спокойно снимет с регистрации как бывшего члена семьи. И никакое другое жильё мне никто предоставлять не обязан.
— Вот именно! — с явным удовлетворением сказала свекровь. По звуку было понятно, что она спокойно пьёт чай. — Если ты просто будешь изображать любовь и ждать у моря погоды, после развода останешься с чемоданом старых носков на лестничной клетке. Но юрист ведь рассказал тебе и о другой возможности. О тридцать седьмой статье того же кодекса. Ну-ка, напряги свои прорабские мозги. Имущество одного из супругов может быть признано совместным, если в браке за счёт общих средств или личного труда другого супруга были сделаны вложения, которые существенно увеличили его стоимость. Доходит до тебя, куда я веду? Нам нужен капитальный ремонт в её квартире. Настоящий. Масштабный. Дорогой.
— Мам, ты хоть представляешь, во сколько это обойдётся? — голос мужа стал менее уверенным. — Там если делать по-взрослому: стены до кирпича снимать, всю электрику менять, паркет циклевать или вообще перекладывать, нормальную сантехнику ставить… Это минимум миллион двести — миллион шестьсот тысяч гривен. У нас таких денег сроду не было. Да и зарплата у меня в «Олеге» наполовину в конверте.
— А кто говорит, что нужны твои накопления? — презрительно фыркнула Ирина Павловна. — Родится Артём, она получит государственные выплаты на ребёнка. Плюс у неё на счетах лежат личные деньги от продажи старой бабушкиной комнаты в коммуналке. Она же их берегла на декрет, трясётся над ними, как над сокровищем. Вот ты и начни аккуратно давить ей на жалость. Объясняй, что малышу необходимы идеальные условия: никакой вековой пыли под плинтусами, никакой старой проводки, которая может коротнуть, никаких сквозняков и плесени. Настаивай на большой перепланировке: перегородки убрать, кухню с гостиной объединить, всё сделать современно и безопасно.
Я стояла в прихожей и слушала, как чужие люди — хотя ещё минуту назад я считала их самыми близкими — спокойно разбирают мою жизнь по деталям, будто смету на объекте.
— Оформим целевой строительный кредит на ремонт на твоё имя, через банк, — продолжала свекровь уже деловым тоном. — Будто ты настоящий мужчина, всё тянешь на себе и обеспечиваешь семью. Подрядный договор подпишешь со своей же фирмой «Олег и партнёры». Твой директор Олег за небольшой процент поставит подписи где надо, акты выполненных работ подготовит, смету на бумаге завысит до двух — двух миллионов четырёхсот тысяч гривен. А по факту ремонт сделаете тысяч за шестьсот руками дешёвых субподрядчиков. Часть кредита перекроем её детскими выплатами и деньгами, которые она отложила на декрет. Со счетов снимем под благовидным предлогом. Потом узаконим перепланировку в БТИ, соберём все чеки на материалы от фирмы Олега — и всё, капкан захлопнулся. По документам стоимость квартиры вырастет чуть ли не вдвое, и всё якобы благодаря твоим огромным усилиям, твоему кредиту и твоему труду. В суде мы либо поделим эту квартиру пополам, либо отсудим такую долю, что ей придётся выплачивать тебе огромные деньги, лишь бы ты съехал.
От этих слов у меня словно почва ушла из-под ног. Я слушала ледяной, расчётливый разговор о том, как меня собираются оставить без жилья, и внутри всё немело. Будто кто-то залил грудь холодным бетоном. Малыш в животе вдруг резко и больно ударил ножками, и мне почудилось, что он тоже всё понял и кричит мне без слов: «Мама, уходи, нас предали».
Дмитрий, который ещё вчера вечером целовал мой живот, прикладывал к нему ладонь и шептал, как любит нас обоих и как ждёт сына, теперь спокойно обсуждал с матерью, каким способом выгоднее обобрать меня. Без эмоций. Без сомнений. Так, будто речь шла не обо мне, не о нашем ребёнке, не о семье, а о каком-то строительном проекте с хорошей маржей.
А Ирина Павловна… Та самая тихая, сладкая, заботливая свекровь, которая пекла мне диетические оладьи, ахала над моими отёками и приторным голосом спрашивала, не устала ли я, оказалась не жертвой мигрени, а главным постановщиком этого мерзкого спектакля.
— А если она не согласится ни на перепланировку, ни на кредит? — после паузы неуверенно спросил Дмитрий. — Она упрямая, особенно когда речь заходит о её собственности?