— Что это у тебя за запах такой?
Лариса Николаевна застыла на пороге кухни и скривила лицо, словно на плите у меня томилось не мясное рагу, а куча мокрых старых тряпок. В прихожей, у самой стены, уже стояла её клетчатая сумка-тележка. Значит, не просто зашла на вечер. Значит, минимум на пару недель.
Жила Лариса Николаевна в Сумах, почти за четыреста километров от нас. И за все семь лет нашего брака с Дмитрием она ни разу не посчитала нужным предупредить о приезде. У неё были свои ключи. Муж отдал их ей ещё на втором месяце после свадьбы и только пожал плечами: «Ну это же мама. Мало ли что».
— Рагу, Лариса Николаевна. С телятиной.
— Вижу, что не курица.
Она подошла к плите, сняла крышку, задержала её в руке и принялась рассматривать пар так внимательно, будто там можно было прочитать состав преступления.
Я возилась с этим рагу три часа. Мясо купила утром на Бессарабском рынке: хорошую вырезку, кусок за триста семьдесят гривен. Морковь обжаривала отдельно, лук тоже отдельно, помидоры ошпаривала и снимала кожицу, потому что Матвей с трёх лет не переносил помидорную шкурку.
— Соли сколько насыпала?
— Полторы чайные ложки.
— На такую кастрюлю — полторы? — Она поставила горячую крышку прямо на скатерть, хотя подставка лежала рядом. — Ты вообще сама пробовала?
— Пробовала.
— И, по-твоему, это вкусно?
Я промолчала. Молчать я научилась к третьему году её регулярных визитов. Первые два года я пыталась объяснять, возражать, приводить доводы. Потом дошло: спорить с Ларисой Николаевной — всё равно что ругаться с включённым телевизором. Он вещает своё, ты говоришь своё, а смысла нет никакого.
Свекровь взяла ложку. Не маленькую, а большую, столовую. Зачерпнула рагу, подула, попробовала.
И тут же выплюнула в раковину.
— Марина, ну это же есть невозможно.
Из коридора осторожно выглянула Полина. Ей пять лет, и она как раз в том возрасте, когда каждое взрослое слово прилипает к памяти намертво, а потом выскакивает в самый неудобный момент.
— Бабушка, мы это будем кушать?
— Нет, солнышко, такое мы кушать не будем.
Лариса Николаевна подхватила кастрюлю обеими руками, донесла до мойки и перевернула.
Три часа моей работы. Три литра еды. Двадцать секунд — и всё исчезло.
Вода с шумом уносила в слив кусочки моркови. Я стояла рядом, сжав в руках полотенце, и смотрела, как ломтик телятины застрял в сеточке. Лариса Николаевна подцепила его пальцем и протолкнула вниз.
— Вот и всё, — сказала она. — И кастрюлю замочи, у тебя ко дну пристало.
Ничего там не пристало.
Она вытерла руки моим полотенцем, прошла в комнату и провела указательным пальцем по подоконнику. Этот жест я могла бы узнать с закрытыми глазами: палец слева направо, потом поднести к лицу и разглядывать на свету. Так начинались первые десять минут каждого её приезда. Семь лет подряд.
— Пыль, — объявила она куда-то в пространство.
В телефоне у меня есть отдельная заметка. Я завела её на четвёртый год брака, после того как Дмитрий сказал, что его мама бывает у нас «не так уж часто». За семь лет я насчитала сорок два приезда. Каждый — от десяти дней до двух недель. Если сложить всё вместе, получится около пятисот дней. Почти полтора года моя свекровь фактически прожила в нашей квартире.
И каждый такой день я кормила её три раза: завтрак, обед, ужин. Потому что, как она любила повторять, «в наше время невестки семью кормили, а не оправдания придумывали».
— Окна бы ты помыла, — донеслось из комнаты. — Смотреть противно.
Окна я мыла в субботу. Всего пять дней назад, и стёкла ещё скрипели под тряпкой.
— Помою.
— Когда?
— На днях.
— На днях — это после моего отъезда?
Первого числа каждого месяца Дмитрий переводил матери четыре тысячи гривен. Якобы на лекарства. Семь лет подряд, без единого пропуска. Даже тогда, когда у нас прорвало трубу и мы залезли в долги. В сумме вышло триста тридцать шесть тысяч гривен. Приложение чаще открывала я сама и сама же нажимала кнопку перевода, потому что муж постоянно забывал.
Полина потянула меня за штанину.
— Мам.
— Что, зайчик?
— А ты правда плохо готовишь?
Вот в этот момент меня и накрыло. Прямо посреди кухни. Без крика, без слёз, без красивой сцены. Просто пальцы на полотенце сжались так, что побелели костяшки, а в ушах глухо застучал пульс. Моя пятилетняя дочь стояла передо мной и ждала ответа. И я понимала: именно эти слова она запомнит.
Я разжала руки. Полотенце упало на пол, но я даже не наклонилась.
В прихожей на крючке висела моя сумка. Я достала кошелёк, вынула из маленького отделения чек. Я всегда складываю чеки — в конце месяца свожу расходы, потому что подработка у меня сдельная, и каждая тысяча на счету.
— Лариса Николаевна.
Она повернулась в дверном проёме.
Я положила чек на кухонный стол и расправила его ладонью.
— Триста семьдесят гривен. Вырезка. Внизу время — одиннадцать сорок. Я ходила утром, пока дети ещё спали.
— И для чего ты мне это подсовываешь?
— Чтобы вы понимали, сколько стоило то, что вы только что отправили в раковину.
Она раскрыла рот, но сразу же сомкнула губы.
— Завтра ужин готовите вы, — произнесла я ровно. — Продукты лежат в холодильнике. Кастрюли — в нижнем шкафу. Соль стоит над плитой. Приготовьте так, как считаете нужным. А я посмотрю и научусь.
— Ты меня работать заставляешь? Я вообще-то гостья!
— Вы не гостья. Вы же сами постоянно говорите, что здесь как дома. Значит, завтра будем ужинать тем, что приготовит хозяйка.
Дверь маленькой комнаты хлопнула так, что в серванте звякнуло стекло.
Я осталась на кухне одна. Открыла холодную воду и подставила под струю ладони. Кожа горела, будто я схватилась за крапиву. Я стояла, считала до двадцати, и только на восемнадцати меня начало отпускать.
Впервые за семь лет я произнесла вслух то, что давно крутила в голове. И мир почему-то не развалился.
Вечером мы с детьми варили пельмени. Матвей пересчитывал их вслух и неизменно сбивался на девятнадцати, Полина требовала себе «самый пузатый». Дмитрий вернулся со смены к девяти, съел свою порцию стоя у стола и спросил, почему мать сидит взаперти.
— Она ужин готовила, — ответила я.
— Марина.
— Что — Марина?
— Помягче бы с ней. Она уже пожилая.
Ей был шестьдесят один год. Та самая «пожилая» женщина без передышки перекапывала две сотки картошки и могла донести мою пятнадцатикилограммовую дочь на руках до пятого этажа.
Ночью я вышла на кухню попить воды и услышала за стеной её голос:
— Валентина, приезжай. Сама увидишь, как я тут живу. И приезжай не одна.
Через два дня Лариса Николаевна вошла в мою маленькую комнату без стука.
Эта комнатка была моей мастерской. Уже шесть лет я шила шторы на заказ. Здесь стояли машинка, оверлок и раскроечный стол, который Дмитрий когда-то собрал из старой двери. Заказы приходили через знакомых и через один магазин тканей на Саксаганского; очередь у меня обычно была расписана на месяц вперёд.
За прошлый год я выполнила сорок семь заказов и получила около ста двадцати восьми тысяч гривен чистыми, потому что все доходы и расходы я аккуратно заносила в таблицу на телефоне.