И пусть это было не предприятие и не должность с записью в трудовой, именно из этих денег оплачивались занятия Матвея в бассейне, английский Полины и почти половина ежемесячного взноса по ипотеке.
— Ты тут засела, а ребёнок голодный ходит, — сказала Лариса Николаевна.
— Матвей поел час назад.
— Всё равно тощий. Смотреть страшно.
Я даже не оторвалась от работы. На раскройном столе лежал жаккард — восемь метров плотной дорогой ткани. Клиентка, Елена, выбирала его сама, привезла в пятницу и оставила в пакете чек: девять тысяч двести гривен. Накануне вечером я уже всё раскроила, оставалось пройтись строчкой и вставить утяжелитель.
— Твои тряпки, — фыркнула свекровь. — Нашла занятие.
— Это оплаченный заказ, Лариса Николаевна.
— Заказы бывают у людей на нормальной работе. А это так, баловство.
Спорить я не стала. Сдать шторы нужно было к пятнице. За пошив Елена должна была доплатить семь тысяч шестьсот гривен, и часть этих денег я уже мысленно отложила на секцию Матвея.
Вечером свекровь снова заглянула в мастерскую. Провела ладонью по жаккарду и задумчиво сказала:
— Добротная ткань. На чехлы самое то.
— Лариса Николаевна, это не моё. Очень прошу: ничего здесь не трогайте.
— Да кому нужны твои тряпки.
Я прикрыла за ней дверь. Замка на мастерской не было, и за все годы мне даже в голову не приходило, что он может понадобиться.
На следующее утро я отвезла детей и вернулась домой около половины одиннадцатого. Дверь в мастерскую была распахнута.
Лариса Николаевна сидела на моём стуле. В руках у неё были мои портновские ножницы, а на коленях лежал отрез того самого жаккарда. Пол был усыпан кусками ткани.
— Что вы делаете? — спросила я, не сразу узнавая собственный голос.
— Чехлы, — спокойно ответила она, даже не повернувшись. — У меня на даче четыре стула, сиденья облезли. А тут материал лежит без толку. Плотный, хороший.
Я подошла к столу.
От восьми метров осталось три с половиной. Всё остальное было разрезано на аккуратные квадраты. Ровные, одинаковые, сорок на сорок. Она даже отмеряла их линейкой. Моей линейкой.
— Это не моя ткань.
— В каком смысле не твоя?
— В прямом. Её купила клиентка. Заплатила девять тысяч двести гривен. Чек был в пакете, вы не могли его не видеть.
Лариса Николаевна наконец отложила ножницы.
— Ой, ну купишь другую.
— Такой больше нет. Это остаток коллекции. Елена три магазина обошла, прежде чем нашла.
— Значит, возьмёшь похожую. Подумаешь, беда какая.
Я стояла и смотрела на эти квадраты. В голове само собой складывались цифры. Четыре с половиной метра по тысяче сто пятьдесят гривен за метр. Пять тысяч сто семьдесят пять гривен — на чехлы для дачных стульев, которым цена по триста двадцать гривен за штуку.
Но хуже было не это. Весь отрез теперь считался испорченным: для портьер нужен цельный кусок, а не нарезка на сиденья.
— Ты чего встала столбом? — недовольно спросила она. — Иди чайник поставь. Я с семи утра на ногах.
И вот тут у меня будто воздух закончился. По-настоящему. Горло пересохло, пальцы стали холодными. Я взяла со стола свои ножницы и убрала их в ящик — просто чтобы занять руки. Ящик захлопнулся так громко, что звук ударил по тишине.
Я вышла в коридор, достала телефон и открыла банковское приложение.
— Лариса Николаевна, подойдите.
Она появилась с чашкой в руке.
Я повернула к ней экран.
— Видите? Первого числа каждого месяца. Четыре тысячи гривен. Семь лет подряд.
— И что? Это сын мне переводит.
— Нет. Это мы вам переводим. И половина этих денег зарабатывается вот этими самыми «тряпками».
Свекровь поставила чашку на тумбу.
— Девять тысяч двести, — сказала я ровно. — Именно столько мне придётся вернуть Елене из своего кармана. Поэтому следующие два месяца конверта не будет. Вообще. Ещё тысячу двести гривен я вам прощаю. Считайте подарком.
— Ты у пожилого человека лекарства отнимаешь?
— Я удерживаю деньги за испорченное чужое имущество. Как это сделали бы на любой работе.
Она хлопнула дверью так, что задребезжало стекло, и почти сразу позвонила Дмитрию. Через стену я слышала её голос:
— Она меня без таблеток оставила! Я тут у вас умру!
Дмитрий перезвонил мне минут через двадцать, прямо с работы.
— Ты правда лишила маму денег?
— Я вычла стоимость испорченного заказа. Девять тысяч двести гривен, Дмитрий.
— Она же не специально.
— От того, что не специально, ткань обратно цельной не станет.
Он тяжело подышал в трубку и сказал, что вечером разберёмся. Но вечером никакого разговора не получилось. Дмитрий пришёл около десяти, съел котлету прямо у плиты, стоя, и уснул на диване, даже рабочие брюки не снял.
Лариса Николаевна закрылась в комнате. В квартире наконец стало тихо.
Я вернулась в мастерскую, опустилась на пол среди этих ровных квадратов и просидела так несколько минут. Спиной упиралась в ножку стола, в ладонь впилась булавка, но я заметила это не сразу.
Ни радости, ни чувства победы не было. Только странное облегчение, будто я наконец сняла с плеч тяжёлый мешок и поставила его на пол.
Потом я вытащила булавку и посмотрела на маленькую каплю крови. Даже смешно стало: за семь лет я ни разу не сказала свекрови настоящее «нет» — такое, за которое потом приходится платить. А цена, как выяснилось, была вполне конкретной: девять тысяч двести гривен и одна испорченная суббота.
Обрезки я быстро собрала в большой пакет. Квадраты выбрасывать почему-то не стала: сложила их ровной стопкой и убрала на антресоль. Зачем — сама не понимала.
Елена приехала в тот же день. Я готовилась к скандалу, но она посмотрела на нарезанный жаккард, устало вздохнула и сказала, что её свекровь уже двадцать лет приходит в квартиру без предупреждения, пылесосит в её отсутствие и переставляет мебель.
Мы вместе нашли в интернете похожую ткань. Я доплатила из своих три тысячи шестьсот гривен и с воскресенья на понедельник шила без сна.
К четвергу шторы уже висели у Елены. Она прислала мне фотографию и три восклицательных знака.
Лариса Николаевна после этого со мной не разговаривала. Проходила мимо, нарочно задевала плечом и вздыхала так громко, чтобы слышали все. Зато с внуками стала приторно ласковой: покупала шоколадки, гладила по головам и при мне же говорила, что бедные дети растут у нервной матери.
В субботу был день рождения Дмитрия. Пятнадцать человек. Я уже второй год подряд не приглашала никого лишнего, но поздравлять мужа всё равно приходила почти вся его родня.
Стол я готовила два дня.
С вечера пятницы поставила холодец, сделала четыре салата, замариновала курицу для духовки, испекла два противня пирогов и собрала огромную миску селёдки под шубой, потому что Дмитрий любил именно её. На пятнадцать человек я купила продуктов на пять тысяч шестьсот гривен — знала точно, потому что чеки, как всегда, пересчитала.
Дмитрий дал три тысячи двести. Остальное я добавила из денег за шторы и ещё восемьдесят гривен заняла у соседки на свечи для торта, потому что до первого числа оставалось четыре дня.
В ту ночь я поспала всего три часа. В шесть утра уже стояла у плиты, а к семи принялась чистить картошку.