К девяти я уже нарезала холодец. К обеду пальцы так пропитались чесноком, что запах не сходил даже после лимона и хозяйственного мыла.
Ларисе Николаевне приезжать было не нужно: она и так жила у нас уже девятый день. Утром она достала бордовое платье, приколола брошь и устроилась в кресле в гостиной так, будто это её квартира и её праздник. Гости только переступали порог, а она уже командовала:
— Заходите, заходите. Марина, куртку возьми.
Ирина, сестра Дмитрия, глянула на меня, но ничего не сказала. Она вообще всегда выбирала молчание.
К семи вечера за столом уже сидели все. Было тесно, громко, даже по-семейному тепло. Матвей показывал дяде Роману нового робота, Полина кружила вокруг стола и собирала конфеты в карман платья. Дмитрий смеялся. Я редко слышала его смех: смены у него шли по двенадцать часов, и дома он чаще всего просто падал спать.
На третьем тосте свекровь поднялась с рюмкой в руке.
— Я хочу сказать о своём сыне.
Разговоры сразу стихли.
— Димочка всего в жизни добился сам. Эту квартиру сам купил, машину сам взял, работает без продыху. А кое-кто пришёл уже на готовенькое, сидит дома, шьёт занавесочки и воображает, что это работа.
Кто-то тихо фыркнул. Кто-то уставился в салат. Ирина посмотрела на брата, а Дмитрий опустил глаза в скатерть.
— Вот я в своё время, — не остановилась Лариса Николаевна, — на комбинате по две смены пахала, да ещё мужу рубашки гладила и крахмалила. А нынешние девочки за компьютером посидят и считают, что мужиков кормят.
За столом было пятнадцать человек. Галина Сергеевна, соседка с восьмого этажа. Роман с женой. Крёстная Матвея. Услышали все.
И все промолчали. Потому что у нас почему-то принято не отвечать, когда пожилая женщина говорит мерзости за праздничным столом.
Я сидела и чувствовала, как у меня начинает пылать шея. У меня всегда так: сначала шея, потом уши. Ещё немного — и краснота полезет на лицо, а кто-нибудь обязательно спросит, не душно ли мне.
Матвей смотрел на бабушку. Ему восемь. Он уже всё понимал.
Я поднялась.
— Лариса Николаевна, подождите минуту.
— Ты куда собралась?
— Сейчас вернусь.
В спальне, в шкафу, на второй полке сверху лежала синяя папка. Я складывала туда документы с того дня, как мы подали заявку на жильё. Договор, график платежей, квитанции, справки о доходах, банковские выписки.
Я вернулась в гостиную и положила папку прямо на стол, между пирогами и миской с салатом.
— Марина, не надо, — тихо сказал Дмитрий.
— Надо.
Я раскрыла папку на первой странице.
— Первоначальный взнос — четыреста восемьдесят тысяч гривен. Это деньги от продажи бабушкиной однокомнатной квартиры на улице Шевченко. Бабушка была моя. Мама продала квартиру и отдала нам всю сумму до последней гривны. Вот договор. Вот дата. Вот моя фамилия.
В комнате стало так тихо, что с кухни было слышно, как в раковине капает вода.
— Кредит мы платили шесть лет. Семьдесят два платежа по шестнадцать тысяч восемьсот гривен. Вот выписка. Из этих семидесяти двух платежей пятьдесят один списан с моей карты. Итого восемьсот пятьдесят шесть тысяч восемьсот гривен. Заработаны они теми самыми “занавесочками”.
Я перелистнула дальше.
— А вот чеки за ремонт. Сто пятьдесят две тысячи гривен. Ремонт мы делали вдвоём, и потолки я красила сама на восьмом месяце беременности.
Роман негромко присвистнул.
— Ты что сейчас устраиваешь? — свекровь резко дёрнулась в кресле.
— Уточняю. Вы сказали, что ваш сын купил квартиру один. Я показываю документы, чтобы гости не думали, будто я здесь из жалости живу.
— При людях? — зашипела она.
— А вы при ком это сказали?
Галина Сергеевна неловко кашлянула и потянулась к холодцу. Роман предложил ещё раз выпить за именинника. Ирина молча налила себе компот.
Лариса Николаевна поднялась и ушла в маленькую комнату. Дверь за ней закрылась.
Гости разошлись ближе к половине одиннадцатого. Больше обо мне за вечер никто не произнёс ни слова.
Посуду я мыла уже в первом часу ночи. Одна. Вода шла горячая, очки на переносице запотели, и я сняла их. Кухня сразу превратилась в размытое жёлтое пятно.
Я подумала, что, наверное, зря столько лет хранила эту папку. Нормальному человеку ведь не нужно шесть лет собирать доказательства того, что он не пустое место.
А потом сразу поняла: нет, не зря.
Дмитрий вошёл на кухню, постоял у двери, потом взял полотенце и начал вытирать тарелки. Молча. Мы перемыли всю гору посуды, не сказав друг другу ни слова. И странным образом это было почти примирением.
Утром позвонила Ирина.
— Марина, я всё знала. Она мне и про тебя, и про Дмитрия такое рассказывает… Я молчала. Прости.
— Почему молчала?
— Ну… мама же.
— Ирина, ты знаешь, что она нашим детям говорит?
— Знаю.
Она очень быстро отключилась.
Дмитрий проснулся около двенадцати, выпил чай и сказал, что я унизила его мать перед всеми. Что можно было дождаться и поговорить без свидетелей.
— Семь лет говорили без свидетелей, — ответила я. — Не помогло.
Мы даже не поссорились. Просто разошлись по разным комнатам. И это оказалось хуже любой ссоры.
Свекровь уехала во вторник, на два дня раньше, чем собиралась. На пороге она обернулась, придерживая клетчатую сумку, и посмотрела на меня сверху вниз.
— Ничего. Я ещё вернусь. И не одна.
Вернулась она через три недели.
В субботу. В восемь утра. Дмитрий был на суточной смене, я спала, дети смотрели мультики. Я услышала, как в замке поворачивается ключ, и спросонья подумала, что муж отпросился раньше.
Но в коридоре стояли четверо.
Лариса Николаевна — в новом пальто. Женщина лет шестидесяти с высокой причёской — Валентина Павловна, я видела её на похоронах свёкра. Мужчина в кепке — её муж, Владимир Олегович. И ещё маленькая женщина в очках, которую мне представили просто как Нину.
С ними были четыре сумки, две коробки и пакет яблок.
— Ну вот, — сказала Лариса Николаевна своим спутникам. — Заходите, разувайтесь. Я же говорила: у сына трёхкомнатная, всем места хватит.
Я стояла посреди коридора в халате.
— Лариса Николаевна, а предупредить вы не собирались?
— Зачем? Родня приехала.
Они прошли в гостиную так уверенно, будто их здесь ждали. Валентина Павловна оглядела стенку, диван, люстру и сообщила, что у неё в Полтаве люстра почти такая же, только получше.
— Мы на четыре дня, — объявила свекровь. — В воскресенье ярмарка, в понедельник Нине в областную больницу к врачу, во вторник уедем. Ты что-нибудь поесть придумай, мы с шести утра в дороге.
— Семь человек, — сказала я. — Шестьдесят два метра.
— И что? В тяжёлые времена и по двенадцать человек в одной комнате жили.
Я ушла на кухню и открыла холодильник просто для того, чтобы смотреть хоть куда-то. За моей спиной Лариса Николаевна уже распоряжалась, кого и где уложить.
— Мы с Валентиной Павловной — в маленькой комнате. Владимир Олегович — на диване в зале. Нину устроим в детской.