— Ей там будет удобно, кроватка хорошая.
— А мои дети? — спросила я.
— Детям на кухне на полу постелешь, — отмахнулась Лариса Николаевна так, будто речь шла о табуретках. — Им даже весело будет. Кинешь матрасик, и всё.
Владимир Олегович снял кепку, повертел её в руках и деловито поинтересовался, где поблизости магазин: ему, видите ли, захотелось пива после дороги.
Нина сняла очки, протёрла стёкла краем кофты и спросила, не отключали ли у нас горячую воду.
Валентина Павловна сразу подключилась со своим: во сколько у нас принято завтракать и не помешает ли мне, если они поднимутся часов в шесть утра.
Я стояла посреди собственной квартиры и слушала, как четверо почти чужих людей спокойно передвигают мою семью по углам, словно мебель.
— На ужин надо на семерых рассчитывать, — продолжала Лариса Николаевна, уже загибая пальцы. — Мяса хотя бы килограмм, картошки побольше, салат оливье сделаешь. Валентине солёное нельзя, у неё давление. Я прикинула, примерно на четыре тысячи четыреста гривен выйдет. Ты купишь, а Дмитрий потом тебе вернёт.
Четыре тысячи четыреста.
За такие деньги я шью одни нормальные шторы. Три дня работы, если не отрываться.
И ведь произнесла она это совершенно буднично. Не попросила. Не уточнила. Просто назначила, как прораб на стройке раздаёт задания рабочим.
В этот момент Валентина Павловна повернулась к Полине. Моя пятилетняя дочь стояла у двери детской и прижимала к груди рюкзак с плюшевым зайцем.
— Девочка, ты иди-ка свои вещички собери. В коридор вынеси. Бабушка Нина у тебя в комнате поспит.
И Полина послушалась.
Пять лет ребёнку. Она молча потащила рюкзак к выходу, потом остановилась, посмотрела на меня растерянными глазами и тихо спросила:
— Мам, а я где буду?
Вот тогда во мне что-то лопнуло.
Не громко, не с треском. Тихо. Как тонкая нитка, которую слишком долго тянут, пока она наконец не рвётся. У меня онемели губы, и несколько секунд я даже вдохнуть нормально не могла.
— Полина, — сказала я. — Неси рюкзак обратно. Твоя комната остаётся твоей.
Я прошла мимо всех в спальню, открыла шкаф с бельём и достала оттуда два чистых комплекта. Всё, что было запасного. Больше у нас не водилось и не должно было водиться: мы семья из четырёх человек, а не гостиница на трассе.
Вернувшись в зал, я положила бельё прямо на ковёр. В самый центр комнаты.
Потом пошла на кухню, вынула из шкафчика пакет гречки, достала из морозилки курицу и поставила всё это на стол.
Все четверо уставились на меня.
— Спать будете на полу, — ровно сказала я. — Вот постельное, два комплекта. Другого нет. Ужин готовьте себе сами, я не прислуга. Гречка здесь, курица здесь, лук в нижнем ящике. Плита включается, кастрюли под мойкой.
Лариса Николаевна моментально стала багровой.
— Ты в своём уме? Что ты несёшь при людях?
— Не устраивает — есть хостел, — ответила я. — На Соборной. Триста двадцать гривен за место, свободные койки есть, я вчера объявление видела. Номер продиктовать?
Валентина Павловна ахнула и крепче вцепилась в сумку.
— Лариса, ты же говорила, что вас тут ждут.
— Меня здесь и ждут! — вскинулась свекровь. — Это квартира моего сына!
— Сын ваш, — сказала я. — А детская комната — моих детей. И ни одной ночи они не будут спать на кухонном полу.
— Да как ты смеешь так разговаривать при посторонних!
— А вы при ком разговаривали? — спросила я. — При моих детях, когда выливали суп. При пятнадцати гостях, когда рассказывали, что я пришла на всё готовое. Теперь вот при ваших. Считайте, рассчитались.
Владимир Олегович снова натянул кепку и пробормотал жене, что он, между прочим, с самого начала предлагал ехать в гостиницу.
— Лариса, ты нас сюда позориться привезла? — Валентина Павловна уже застёгивала пальто. — Я тебе ещё в Полтаве сказала: сначала спроси у людей.
— Да что спрашивать-то! — не унималась Лариса Николаевна. — Это жильё моего сына!
— Сына жильё, а невестка здесь не мебель, — негромко произнесла Нина и первой вышла на лестничную площадку.
Я молча взяла детские куртки, ключи, позвала Полину и Матвея. Мы ушли к моей маме на Оболонь.
До девяти вечера сидели у неё. Мама напекла блинов, Матвей с дедом смотрел футбол, Полина уснула, свернувшись клубком на кресле, а я лежала на диване и просто смотрела в потолок.
Когда мы вернулись домой, квартира была пустая.
Два комплекта белья лежали на ковре аккуратной стопкой, так, как я их и оставила. Пакет гречки стоял на столе. Курица разморозилась и натекла лужей.
Я вытерла воду, застелила детям постели и потом села в темноте в то самое кресло, где Лариса Николаевна сидела на дне рождения. За окном сыпал мелкий косой снег, а фонарь во дворе мигал через раз, как он делал каждую зиму с ноября.
Жалости в себе я не обнаружила.
Честно искала. Не нашла.
Позже я всё-таки открыла телефон и набрала её номер. Один раз. Гудки шли долго. На седьмом я сбросила, потому что не смогла придумать ни одной фразы, которая не прозвучала бы ложью.
Утром Дмитрий пришёл со смены. Разулся в прихожей, прошёл на кухню, увидел гречку на столе, которую я так и не убрала, и понял всё без моих объяснений.
— Мама звонила из гостиницы, — сказал он. — Плакала.
— Ясно.
— Марина, ты правда не могла как-то мягче? Они пожилые. Четыреста километров ехали.
— Могла, — ответила я. — Семь лет могла мягче. Ты сам видел, к чему это привело.
Он сел на табурет и долго молчал, глядя в одну точку.
— Я не понимаю, кто из вас прав, — наконец произнёс он.
— Я тоже не уверена, что знаю, — сказала я. — Зато дети спали в своих кроватях.
Прошёл месяц.
В понедельник после той субботы я вызвала мастера и заменила замок. Одна тысяча сто двадцать гривен, два комплекта ключей: мой и Дмитрия. Третьего больше не существует. Дмитрий три дня со мной почти не разговаривал, а на четвёртый молча повесил свой ключ на крючок в прихожей.
Лариса Николаевна не звонит. Ни мне, ни ему. Дмитрий теперь сам ездит в Сумы раз в месяц, по субботам, и возвращается вечером с одинаково застывшим лицом.
Родственники пересказывают друг другу, что я выгнала пожилых людей на улицу ночью в незнакомом городе. Ночь у них почему-то началась в восемь утра.
Ирина стала звонить мне чаще, чем раньше. Говорит, что мать теперь часами рассказывает ей обо мне, и она уже научилась класть телефон на стол, включать громкую связь и заниматься своими делами. Валентина Павловна написала мне в мессенджер одно слово. Повторять его я не буду.
Конверт я отправлять не перестала. Первого числа, четыре тысячи гривен, как и раньше. Лариса Николаевна деньги забирает. И молчит.
Полина спит в своей комнате. Матвей больше не спрашивает, когда приедет бабушка.
А я сплю. Впервые за семь лет — без валерьянки.
Перегнула ли я тогда, при её гостях? Или иначе меня уже просто никто бы не услышал?