— Денис, ты только глянь: она снова притащила сервелат почти за триста гривен, — Марина Сергеевна подцепила кончик колбасы двумя пальцами с таким выражением, будто держала не продукт, а подозрительную улику. — В дискаунтере такой же лежит, только в синей упаковке, и стоит раза в три меньше. Валерия, ты вообще когда-нибудь научишься считать деньги?
Валерия ничего не ответила и молча поставила на стол пакет молока. За окном был апрель — тот самый обманчивый месяц, когда солнце уже намекает на Одессу, а ветер всё ещё тянет холодом, как из Сум. В прихожей с зонтов стекала вода, а на кухне Марина Сергеевна почти со слезами на глазах оплакивала семейный бюджет, к которому уже лет десять не имела никакого отношения.
— Мам, ну купила она, и что теперь? — лениво протянул Денис, даже не отрывая взгляда от телефона. — Зато вкусный.
— Ему вкусный, — свекровь опустилась на табурет, тщательно разгладив на коленях юбку. — А то, что у тебя сапоги давно разваливаются, это, конечно, мелочи. Валерия, ты бы хоть иногда о муже подумала. Зарабатываешь свои гроши, а запросы — будто у английской королевы. Денис у нас вкалывает до изнеможения, а ты всё по магазинам носишься.
Валерия застыла с ножом в руке. Её «гроши» за этот месяц составили тридцать две тысячи гривен чистыми. Денис же, трудясь «на пределе сил» в мебельной мастерской у приятеля, принёс домой четырнадцать тысяч и почётное звание лучшего специалиста по кромке. Но в представлении Марины Сергеевны мужчина автоматически считался кормильцем, даже если его заработка едва хватало на бензин и сигареты.
— Марина Сергеевна, этот сервелат я купила на свою премию, — ровно сказала Валерия, продолжая резать хлеб. — И сапоги Денису завтра возьмём. Тоже за мои деньги.
— Вот, пожалуйста, опять началось, — свекровь театрально вздохнула. — Как только что-то не по-твоему, сразу: «моё», «за мои». Семья, Валерочка, это общий котёл. Только у тебя в этом котле почему-то постоянно дырка. Денис вчера рассказывал, что ты снова записалась на какие-то курсы. И зачем тебе это надо? Сидела бы спокойно в своей конторе, глядишь, и на сапоги накопить было бы проще.
В эту секунду на кухню ворвалась Кира. Пятнадцатилетняя дочь выглядела так, словно её только что прокрутили в стиральной машине: волосы торчали во все стороны, джинсы были в подозрительных пятнах, а в руке она держала разорванный кроссовок.
— Мам, Дарья сказала, что ты купишь мне новые, — выпалила она, не обращая внимания на бабушку. — Эти всё, умерли. Прямо в луже.
— Полюбуйся, — Марина Сергеевна ткнула пальцем в сторону внучки. — Вот к чему приводит твоя расточительность. Ребёнок в рванье ходит, зато мать сервелат пробует. Денис, ты это видишь?
Денис наконец поднял глаза от экрана. По его лицу было ясно: он с радостью переселился бы хоть на другую планету, лишь бы не участвовать в этом разговоре. В крайнем случае — в гараж.
— Вижу, мам. Кир, иди переоденься и не капай на линолеум. Валер, а он правда почти триста гривен за палку стоил?
К вечеру квартира стала напоминать шумную коммуналку, где каждый жил по своим законам. В одной комнате Кирилл, старший сын, пытался разобраться с сопроматом и время от времени выкрикивал в пустоту такие выражения, которые Марина Сергеевна по незнанию принимала за научные термины. В другой Дарья с Кирой делили плойку, и их крики «отдай, это моё!» удивительно точно вписывались в гул весеннего дождя за окном.
Валерия стояла у мойки и оттирала сковороду от намертво пригоревшей картошки. Жарил её Денис, придерживаясь собственного кулинарного правила: чем больше чёрных подпалин, тем блюдо выглядит мужественнее.
В этот момент за её спиной возник голос Марины Сергеевны, и Валерия заранее поняла: сейчас снова начнут считать их деньги.