— Марина, у тебя напрочь отсутствует стратегическое экономическое мышление, — торжественно объявил Дмитрий, лениво размазывая по тарелке последние кусочки жареной картошки с укропом. — Ты всё ещё рассуждаешь мерками какого-то давнего времени.
Марина молча допивала чай из старой чашки с отколотой ручкой. Чашка была почти её ровесницей, пережила не один ремонт, пару переездов мебели по квартире и десятки семейных скандалов. Выбрасывать её Марина не могла: в отличие от мужа, эта посуда никогда не лезла с советами, когда её не спрашивали, и честно выполняла свою задачу — держала кипяток.
— Давнего времени, значит? — Марина аккуратно поставила ложку на блюдце и перевела взгляд на супруга. — Это ты о том, что за электричество в этом месяце снова платила я? Или о том, что твоя дальняя родня из Полтавы уже третий день уничтожает наш сыр и, похоже, уверена, будто он сам по себе зарождается в холодильнике?
За окном палило беспощадное июльское солнце. Последние дни месяца превратили их трёхкомнатную квартиру на четвёртом этаже в парилку без вытяжки, где всем вдобавок выдали шерстяные носки и запретили жаловаться.
В семье Дмитрия вообще очень уважали размах. Сам Дмитрий числился ведущим специалистом по направлению, которое никто толком не мог объяснить, в фирме, перепродававшей нечто крайне необходимое, но совершенно невидимое. Его зарплата была явлением загадочным: вроде бы существовала, но в руках её почти никто не держал. Зато планов у Дмитрия всегда хватало как минимум на десятилетие вперёд.
— При чём здесь сыр? — недовольно скривился он и смахнул крошки со стола прямо на пол. В душе Марины тут же зазвучал внутренний тревожный марш. — Я говорю о масштабном перераспределении семейных активов. Нам, между прочим, сорок восемь и пятьдесят два. Пора мыслить крупно. Нужно заниматься консолидацией!
— Чем именно? — спокойно переспросила Марина.
— Нашим жильём. Вот эта квартира. Ты получила её ещё до свадьбы, от бабушки. Формально она записана на тебя. Но мы же здесь двадцать лет живём! Я лично за это время две розетки заменил и карниз в спальне подтянул. Так что это уже общий семейный ресурс.
Марина на секунду застыла. Где-то внутри у неё приятно кольнуло — примерно так бывает, когда на распродаже видишь сапоги своей мечты и понимаешь: сейчас начнётся представление.
— И что же ты предлагаешь сделать с моим, как ты выразился, «необщим» ресурсом? Продать и купить дырявый самолёт?
— Оформить в равных долях! На меня, на тебя и на девочек. Чтобы честно, по-семейному. А потом под залог моей части я возьму заём на развитие нашего проекта.
— Какого ещё проекта, Дмитрий? Того самого, где твой сосед по гаражу собирается выпускать жидкое мыло для собак из опилок?
— Это современные технологии, Марина! Ты опять включаешь свой вечный скепсис.
В этот момент на кухню неторопливо вплыла старшая дочь, девятнадцатилетняя Алина. В одной руке она держала телефон, второй телефон был прижат к уху, а лицо выражало такую глубину страдания, будто она не просто сдала сессию на тройки, а лично пережила крушение цивилизации.
— Мам, где мои белые кроссовки? — без приветствия спросила она. — И почему у нас снова нет авокадо? В приличных семьях авокадо всегда лежит на столе.
— Авокадо закончилось одновременно с моей зарплатой, Алина, — мягко отозвалась Марина. — Кроссовки под диваном. И, кстати, доброе утро. Твой отец как раз предлагает лишить нас крыши над головой, чтобы ты потом могла всю жизнь есть авокадо в съёмной квартире.
Алина даже бровью не повела.
— Пап, если будете продавать, мою долю лучше сразу деньгами. Мне не хватает примерно шестнадцати тысяч гривен на курсы по развитию личного бренда. И ещё надо бы в Карпаты съездить, чакры… то есть, ментальное состояние почистить.
— Никаких чакр! — рявкнула Марина. — И никаких Карпат. На балконе огурцы вянут, вот возьми лейку и почисти себе ментальное состояние поливом.
Следом за Алиной на кухне возникла семнадцатилетняя Виктория. С младшей всё было одновременно проще и тяжелее: она пребывала в том прекрасном возрасте, когда весь мир, по её убеждению, задолжал ей уже за сам факт её рождения.
— Если вы будете менять квартиру, мне нужна отдельная комната со звукоизоляцией, — заявила Виктория, наливая себе воду прямо из-под крана. — Вы по утрам слишком громко дышите. Это мешает моему самовыражению.
Марина посмотрела на мужа. Муж изучал крошки на полу. На столе медленно остывал чайник.
История этой квартиры была предельно простой. Бабушка Марины, женщина строгих правил и железного характера, оставила трёхкомнатную квартиру любимой внучке с ясным напутствием: «Марина, мужчины приходят и уходят, а квадратные метры должны оставаться сухими, тёплыми и с рабочей канализацией». Марина этот совет запомнила очень хорошо.
Дмитрий появился в этих квадратных метрах двадцать лет назад с одним чемоданом. В чемодане лежали три рубашки, электродрель и несокрушимая вера в собственный финансовый талант. За годы совместной жизни дрель сгорела уже на второй дырке, рубашки давно превратились в домашние тряпки, а вера в гениальность, наоборот, распустилась пышным цветом.
— Значит, слушайте сюда, стратеги, — Марина поднялась и так энергично протёрла стол тряпкой, что Дмитрий инстинктивно откинулся на спинку стула. — Консолидаторы мои дорогие. Идея с переоформлением, конечно, великолепная. Я прямо вижу эту картину: мы всей счастливой семьёй идём в ЦНАП, подписываем бумаги, потом Дмитрий берёт кредит, благополучно прогорает на своих собачьих нано-опилках, и все мы переселяемся в шалаш. Из веток, картона и моих несбывшихся надежд.
— Марина, ну зачем ты всё так перекручиваешь? — возмутился Дмитрий. — Я же ради семьи стараюсь! Купим дом под Киевом. С участком, с садом!
— С каким садом, Дмитрий? Ты три года не можешь кран на кухне починить, он у нас по ночам воет, как оперный певец на бис! Какой тебе участок? Там же работать придётся!
— Мам, ну чего ты сразу начинаешь? — вмешалась Алина. — Сейчас нормальные родители детям жильё помогают получить. А вы сидите на своих метрах, будто на сундуке с золотом.
Марина перевела взгляд на старшую дочь. Потом на младшую. Затем на мужа, который с вдохновением ковырял носком тапка старый линолеум.
План в её голове созрел мгновенно. Нельзя сказать, что Марина была злой. Напротив, она считала себя женщиной мягкой, терпеливой и даже отзывчивой. Просто очень уставшей. А когда здравомыслящую женщину сорока восьми лет пытаются назначить виноватой в общем семейном безумии, в Марине просыпался тот самый бабушкин дух.