— Знаете что? — неожиданно ровным голосом сказала Марина. — А ведь, пожалуй, вы совершенно правы.
Дмитрий даже воздухом подавился.
— Правы? То есть… ты согласна?
— Полностью, — Марина улыбнулась так ласково, что у младшей дочери сразу стало подозрительно на душе. — Семья ведь держится на общем участии. А переоформление квартиры — вопрос серьёзный, к нему нельзя подходить спустя рукава. Нужно всё взвесить, подсчитать расходы на содержание нашего будущего совместного имущества. Ну, скажем, за последние двадцать лет.
— Какие ещё расходы? — Дмитрий мгновенно насторожился.
— Самые обычные. Ты, Дмитрий, сейчас героически вспомнил про розетки. Прекрасно. А я два десятилетия покупала продукты, оплачивала коммуналку, одевала девочек, платила за репетиторов и, между прочим, финансировала твои нескончаемые попытки превратиться в успешного инвестора. Так что предлагаю составить подробную смету.
Виктория недовольно нахмурилась.
— Мам, ну это уже как-то мелочно.
— Это не мелочность, доченька, это основы семейной экономики! — тут же отрезала Марина. — Папа подтвердит, он у нас человек с предпринимательским мышлением. Значит, слушайте план. С сегодняшнего дня в нашем доме вводятся абсолютно прозрачные финансовые отношения. Раз квартира скоро станет общей, значит, и текущие расходы мы делим честно — на четверых.
— Почему это на четверых? — тоненько возмутилась Виктория. — Я вообще-то ещё несовершеннолетняя! Мне семнадцать!
— Через два месяца будет восемнадцать, — спокойно напомнила Марина. — Время летит незаметно, а взрослеть лучше заранее. Итак. Коммунальные платежи — примерно три тысячи двести гривен. С каждого по восемьсот. Продукты — если без ваших авокадо, суши и йогуртов с семенами чего-то там, выходит около шестнадцати тысяч в месяц. Делим поровну — по четыре тысячи. Итого каждый взрослый, почти взрослый и стремящийся к собственности член семьи вносит в общий фонд по четыре тысячи восемьсот гривен. Ежемесячно. Первого числа. Без напоминаний.
На кухне стало так тихо, будто все разом оказались в архивном читальном зале во время инвентаризации.
— Марина, ну у девочек же нет таких денег, — осторожно попытался вмешаться Дмитрий.
— Как это нет? — удивилась она. — Алина получает стипендию и где-то подрабатывает, насколько я помню. Виктория может выгуливать собак — заодно проверит на практике тот собачий шампунь, в который ты вложился через своего приятеля. У тебя, Дмитрий, есть зарплата. Вот и будем складываться. А пока первый взнос на содержание общего имущества не внесён, о переоформлении квартиры даже не начинаем.
— А есть… то есть питаться мы чем будем? — тихо спросила Алина.
— Тем, что сами себе купите, тем и будете, — Марина мягко прикрыла дверцу холодильника. — Я с сегодняшнего дня перехожу на лёгкий рацион. Кефир и половина батона — мне достаточно. Всё остальное берите на себя. Вы же у нас взрослые, самостоятельные, дееспособные владельцы будущих долей.
Первый день «великого финансового эксперимента» прошёл под знаменем оскорблённого молчания.
Дмитрий явился с работы с лицом человека, которого несправедливо лишили ордена за семейные заслуги. В руке он держал скромный пакет из супермаркета. Внутри обнаружились батон, упаковка сосисок весьма сомнительного происхождения и бутылка сладкой газировки.
Алина с Викторией заперлись в своей комнате. Оттуда доносились приглушённые переговоры, недовольное сопение и шелест пачки чипсов, купленной, судя по всему, на последние карманные деньги.
Марина тем временем устроилась в гостиной, раскрыла детектив и невозмутимо пила чай. Без сахара. Хотя сахар у неё, разумеется, имелся — банку она предусмотрительно спрятала в шкаф с постельным бельём. Жизнь научила её простой истине: в условиях домашней финансовой осады первым таинственно исчезает именно сахар.
К вечеру второго дня обстановка в квартире стала напоминать маленький продовольственный кризис.
Дмитриевы сосиски закончились ещё глубокой ночью после первого дня. Алина предприняла отчаянную попытку сварить суп из того, что нашлось в дальнем углу кухонного шкафчика: двух лавровых листов и старой пачки соли. Кулинарный результат не вдохновил даже её саму.
Около девяти вечера на кухне собрался стихийный семейный совет. Марина нарочно прошла мимо — якобы за стаканом воды — и увидела картину, достойную отдельной главы в учебнике по бытовой драматургии.
Дмитрий стоял перед распахнутым холодильником. Внутри одиноко скучала пол-литровая бутылка Марининого кефира. На ней толстым маркером было выведено: «Собственность Марины. Не трогать — пожалеете».
— Пап, я есть хочу, — тянула Виктория жалобным голосом. — Почему у нас дома вообще ничего нормального нет?
— Потому что ваша мать решила прибегнуть к экономическому давлению, — сурово произнёс Дмитрий. — Она пытается сломить наш семейный дух. Но мы не поддадимся. Завтра я получу аванс, и мы купим нормальные продукты.
— Завтра аванс? — переспросила Алина, сразу насторожившись. — Ты же говорил, что аванс был в понедельник.
Дмитрий заметно смешался и поспешно захлопнул холодильник.
— Возникли непредвиденные траты… Деловая встреча.
— Ты опять отдал деньги дяде Сергею на его опилки?! — ахнула Алина. — Папа, ты вообще в себе? Мы уже два дня живём на сухом пайке!
— Не смей разговаривать с отцом таким тоном! — попытался возмутиться Дмитрий, но получилось не слишком убедительно, потому что в тот же миг у него в животе громко и тоскливо заурчало.
Марина, стоявшая в коридоре со стаканом воды, едва не подавилась от удовольствия. «Вот оно, — подумала она. — Лёд тронулся. Главное теперь — не дрогнуть и не кинуться варить им кашу».
На третий день эксперимент перешёл в стадию народного недовольства.
Первой не выдержала Виктория. Днём она заявилась к Марине в спальню, где та спокойно гладила постельное бельё под негромкий звук старого украинского фильма по телевизору.
— Мам… — протянула Виктория, переминаясь у двери.
— Слушаю тебя, будущий совладелец, — не отрывая утюга от простыни, ответила Марина.
— Мам, ну хватит уже. Я не хочу никакую долю. Правда. Мне эта квартира вообще не нужна. Можно мне просто поесть нормально? Пожалуйста. У тебя там в кастрюле суп оставался…
— Суп мой, — строго сказала Марина. — Сварен на мои личные средства. Курицу я купила сама, картошку тоже, морковь — тоже. А ты, если не ошибаюсь, недавно заявляла, что я слишком громко дышу. Вот я теперь тихо ем свой суп и никому своим дыханием не мешаю.
— Я же пошутила! — пискнула Виктория. — Ты нормально дышишь! Даже очень тихо!
— Слово, Виктория, не птица: вылетело — обратно не загонишь. Хочешь супа — восемьдесят гривен за порцию. Себестоимость, износ плиты и оплата моего труда.
Виктория несколько раз растерянно моргнула, поняла, что спектакль с жалобным лицом не сработал, тяжело вздохнула и поплелась обратно к себе. Минут через десять из комнаты донёсся её возмущённый вопль:
— Алина, отдай мой батон! Это мой личный батон!
— Я тебе завтра за него верну! — крикнула в ответ старшая.
— Ты мне ещё за прошлую неделю двадцать гривен не вернула!
Марина перевернула пододеяльник на гладильной доске. В душе у неё заливались соловьи. Суровая школа самостоятельности начала приносить первые результаты.