А ещё — не отправлять меня таскать тяжёлые коробки и хотя бы по утрам отвечать на приветствие.
Но вслух я произнесла совсем другое:
— Я сказала бы вам без свидетелей. Только вы всё равно не стали бы слушать.
Игорь Сергеевич развернулся и ушёл. Кирилл почти сразу сорвался с места и бросился следом.
А я ещё какое-то время стояла возле стенда, где были выставлены образцы балок. Меня трясло так, будто только теперь организм понял, что произошло. Линзы очков затянуло мутной влагой. Я сняла их, провела по стеклам краем фартука и снова повесила на грудь.
В моей сумке лежал тот самый справочник. Между страницами торчала закладка — раздел о плитах перекрытий. Я вложила её туда ещё три месяца назад, когда впервые заметила этот чертёж на столе у Игоря Сергеевича. Не ради сегодняшнего дня. Не чтобы кого-то разоблачить. Просто так у меня было заведено.
И всё же именно эта старая привычка в нужную минуту сработала.
Я вышла из здания. Апрельский ветер ударил в лицо холодной ладонью. У входа стояла лавочка, и я опустилась на неё, просидев так минут десять. Просто смотрела на машины на парковке и не могла заставить себя подняться.
Мне было тяжело. Не от радости и не от ощущения победы. Перед глазами всё стояло его лицо и дрожащие пальцы. Он действительно испугался. Не меня, конечно. Он боялся лишиться места, имени, премии, уважения. Всего того, что у меня самой отняли три года назад.
На другой день Светлана нашла меня в подсобке. Щёки у неё пылали, а голос звенел от напряжения.
— Марина, ты хоть понимаешь, что устроила? Роман Дмитриевич уже звонил Олегу Павловичу. Игорь Сергеевич ушёл на больничный. Кирилл всем рассказывает, что ты его нарочно подставила.
Я ничего не сказала.
— Ты же всю фирму выставила перед заказчиком неизвестно кем, — продолжала она. — Да, Игорь Сергеевич характером не сахар, я и сама это знаю. Но причём здесь компания? Теперь Роман Дмитриевич уверен, что у нас тут балаган: уборщица находит ошибки в проекте. Как после такого людям доверять нашим чертежам?
Я посмотрела ей прямо в глаза.
— Светлан, — тихо ответила я. — В проекте была плита с недостаточной несущей способностью. Если бы это построили, она могла бы пойти трещинами. Серверная, оборудование, люди этажом ниже. Скажи честно, какое доверие важнее: чтобы заказчик верил красивым папкам или чтобы потолок никому на голову не рухнул?
Светлана осеклась. Потом, уже значительно тише, произнесла:
— Всё равно это можно было сделать иначе.
Она ушла. И после этого три дня проходила мимо меня молча.
Минуло три недели.
Олег Павлович вызвал меня к себе. Его кабинет находился на третьем этаже — просторный, светлый, с окнами на небольшой сквер. До этого я была там всего один раз, когда устраивалась уборщицей.
Он сидел за столом и смотрел на меня поверх раскрытой папки.
— Марина Викторовна, — начал он, — я поднял ваши документы. Двадцать два года в «МеталлПроекте». Сначала техник-конструктор третьей категории, потом второй, затем первой. Три рационализаторских предложения. Благодарность от главного инженера.
— Да, всё так, — сказала я.
— Почему вы не сообщили об этом, когда приходили устраиваться?
— Вам требовалась уборщица, — ответила я. — А не инженер.
Олег Павлович некоторое время молчал, постукивая пальцем по папке.
— Игорь Сергеевич написал заявление по собственному желанию, — наконец сказал он. — Не из-за вас. Из-за пересчёта. Роман Дмитриевич настоял на независимой экспертизе, и в том же проекте нашли ещё две серьёзные ошибки. Игорь Сергеевич решил уйти сам.
Я только кивнула.
— У нас открыта вакансия инженера-проектировщика, — продолжил Олег Павлович. — Оклад — семьдесят пять тысяч. Мне нужен человек, который с ходу отличит двадцатый швеллер от двадцать четвёртого и зачем-то носит в сумке технический справочник. Вас это предложение интересует?
Я перевела взгляд к окну. За стеклом ветер гнул тонкие ветви берёзы. Я вспомнила свой справочник, лежащий в сумке, тринадцать коробок в подвале, восемь тысяч чужой премии. И два года, за которые главным моим инструментом стала швабра.
— Интересует, — сказала я.
Коллектив после этого словно раскололся. Кирилл перестал здороваться. Артём при встрече лишь коротко кивал. Новый сотрудник, пришедший вместо Игоря Сергеевича, смотрел на меня настороженно, будто заранее ждал подвоха. Светлана через неделю немного оттаяла и принесла мне чай, но в её взгляде всё равно читалось то самое: «Можно было поступить по-другому».
Игорь Сергеевич приехал за вещами в пятницу вечером, когда офис почти опустел. Я столкнулась с ним в коридоре — возвращалась из туалета.
— Вы же понимаете, — сказал он дрогнувшим голосом, — два года она ходила рядом и ждала удобного момента. Специально копила, чтобы ударить больнее.
Он говорил не мне, а Кириллу, который помогал ему нести коробку. Но смотрел при этом прямо на меня.
Я не ответила.
Иногда по вечерам, сидя уже за новым столом в проектном отделе — за своим собственным столом, с компьютером и кульманом, — я думаю: может быть, надо было просто уйти раньше. Найти другую компанию. Не доводить до того, чтобы ломалась чужая карьера. Игорь Сергеевич был плохим руководителем, но, возможно, не плохим человеком. У него двое детей. Жена в декрете.
А потом я снова вспоминаю цифры: восемьсот килограммов на квадратный метр — допустимая нагрузка. Тысяча двести — фактическая. Серверная на втором этаже. Люди на первом.
И понимаю: молчание в такой ситуации — это не скромность и не благородство. Это подпись под чужой ошибкой.
Но легче от этого не становится. Светлана до сих пор иной раз смотрит так, будто я разбила что-то хрупкое. Кирилл обходит мой стол стороной. Олег Павлович доволен моей работой, но всё ещё осторожен — присматривается.
И я до сих пор не знаю: надо было промолчать при заказчике и потом отдельно пойти к директору? Или два года унижения всё-таки дают человеку право однажды ответить тем же способом, которым унижали его самого?