С этими словами медсестра безразлично повела плечом и снова уставилась в экран компьютера.
— Она представилась супругой, — сухо добавила та, даже не поднимая глаз. — Документы я у неё не спрашивала. Разбираться не стала. Дождитесь врача.
Марина уже набрала воздуха, чтобы снова вспыхнуть, но в этот момент в разговор неожиданно вмешалась свекровь. Если бы страх за Дмитрия не застилал Марине всё вокруг, она наверняка заметила бы, как резко переменилась Татьяна Сергеевна. Лицо у той словно окаменело, взгляд метнулся в сторону, а движения стали суетливыми, почти нервными. Она поспешно ухватила невестку за руку выше локтя и нарочито громко заговорила, будто пытаясь перекрыть неприятную тему:
— Марина, ну что ты в самом деле! Нашла кого слушать! В больницах вечная неразбериха: то карточки перепутают, то фамилии, то вообще человека не того запишут. Пойдём лучше врача искать, нечего здесь нервы мотать!
Татьяна Сергеевна не столько повела, сколько почти силой увела Марину от стойки приёмного отделения. Через какое-то время появился врач. Он сообщил, что самое опасное уже позади, состояние Дмитрия удалось стабилизировать, и разрешил зайти к нему в палату буквально на несколько минут.
Когда Марина увидела мужа — бледного, осунувшегося, с капельницей в руке, — у неё тут же хлынули слёзы. Все странности, слова медсестры и внезапная суета свекрови разом отодвинулись куда-то далеко. Сейчас существовало только одно: Дмитрий жив.
Потянулись больничные дни. Дмитрию постепенно становилось лучше, а жизнь Марины и Татьяны Сергеевны превратилась в непрерывную цепочку звонков, сообщений и поездок. Они всё время переписывались в мессенджере: кто сегодня отвезёт лёгкий бульон, кто заберёт в аптеке назначенные препараты, кому и во сколько ехать в больницу, чтобы не утомлять Дмитрия лишними визитами.
На третий день Марина сидела дома на кухне перед чашкой давно остывшего чая. В квартире было тихо. Телефон на столе коротко пискнул. Пришло сообщение от Татьяны Сергеевны. Сначала — фотография. Под ней подпись: «Наш мальчик так вырос».
Марина открыла снимок почти автоматически. Она решила, что свекровь, растрогавшись, переслала какой-нибудь старый или свежий кадр Кирилла, их сына.
Но на фотографии был Дмитрий.
Он выглядел совсем не как больной человек из палаты, а как обычный домашний, спокойный, довольный мужчина. В мягкой футболке, с улыбкой, расслабленный. На руках у него сидел светловолосый мальчик лет пяти. Дмитрий прижимал его к себе и целовал в круглую щёку с такой нежностью, что у Марины на секунду перехватило дыхание. За их спинами виднелась чужая гостиная: незнакомый диван, ковёр, разбросанные по полу игрушки.
Марина не вскрикнула. Телефон не выпал у неё из рук. Она даже не шелохнулась. Только внутри будто сорвался вниз лифт, у которого оборвался трос. Пальцы вмиг похолодели, в ушах поднялся тонкий металлический звон. У них не было родственников с таким ребёнком. Не было близких друзей, чьего сына Татьяна Сергеевна могла бы назвать «нашим мальчиком».
И тогда отдельные, прежде бессмысленные детали начали складываться в страшную, ясную картину. Та фраза в приёмном отделении: «Жена уже была». Постоянные «срочные» командировки Дмитрия на выходные. Непонятные задержки, усталые отговорки, выключенный телефон. И этот ребёнок. Лет пяти. Именно пяти.
Но в тот миг больнее всего оказалось даже не то, что Дмитрий мог предать её. Самым невыносимым было другое: Татьяна Сергеевна всё знала. Не догадывалась, не подозревала, а именно знала. Годами прикрывала вторую жизнь собственного сына, ездила в другой дом на праздники, покупала тому мальчику подарки «от бабушки», называла его своим. А потом возвращалась к Марине, улыбалась ей с прежней ласковостью и спокойно смотрела прямо в глаза.