— И это ещё не конец, — продолжила Екатерина, уже без всякой мягкости. — Как только судебное решение стало действующим, Артём пошёл к нотариусу и оформил дарственную на свою половину квартиры. Только подарил он её не тебе и не сыну, а своей матери — Татьяне Сергеевне. Так что сейчас твоя свекровь по документам владеет половиной твоего семейного дома. А ключ, который ты нашла в куртке, — от банковской ячейки. Там хранятся оригинал договора дарения и свидетельство о праве собственности. Они всё заранее спрятали, чтобы ты случайно не наткнулась на бумаги раньше времени.
Мне показалось, что пол исчез из-под ног. Перед глазами поплыли тёмные круги. Мой муж. Мужчина, которому я родила ребёнка, с которым жила под одной крышей, с которым делила постель и строила планы, втайне провернул всё так, чтобы отнять у меня половину дома, возведённого руками моей бабушки.
— Это вообще можно отменить? — едва слышно спросила я, с трудом проглатывая подступающие слёзы.
— Не просто можно. Нужно, — резко сказала Екатерина. — Заочное решение будем обжаловать, срок восстановим: тебя фактически не уведомляли, повестки до тебя не доходили. Но одних слов мало, Марина. Понадобятся доказательства. Где банковские выписки с твоих личных счетов? Те, откуда ты снимала деньги на материалы, на ремонт? Если мы подтвердим, что всё делалось на твои средства, накопленные ещё до брака, решение суда отменят. А вместе с ним рухнет и дарственная на Татьяну Сергеевну. Чужим имуществом распоряжаться нельзя, это ты и сама понимаешь.
— Коробка… — вдруг вспомнила я. — Бабушкина обувная коробка. Из-под сапог. Там лежит всё. Чеки, квитанции, записи… до последнего самореза и листа гипсокартона.
Два следующих дня я существовала почти механически. Делала то, что нужно, отвечала на вопросы, ела, не чувствуя вкуса, и ждала подходящего момента. Я специально дождалась, пока Татьяна Сергеевна уедет к знакомой на дачу. Мне не хотелось, чтобы этот хищный ворон сидел за плечом у Артёма, каркал ему подсказки и подбрасывал готовые фразы. Егор в это время был у моих родителей, и за него я хотя бы могла не переживать.
В субботу под вечер Артём явился домой в прекрасном настроении. Лицо довольное, будто он только что выиграл главный приз.
— Марин, а чего темнота такая? — бодро крикнул он из прихожей. — О, пирог? Серьёзно? Отлично, я есть хочу зверски!
Я сидела за кухонным столом и не двигалась. Передо мной лежала толстая синяя папка с документами, которую мы собрали вместе с Екатериной. Сверху я положила тот самый латунный ключ с нотариальной биркой.
Артём вошёл на кухню, щёлкнул выключателем, машинально посмотрел на стол — и замер. Его улыбка исчезла так быстро, будто её стёрли тряпкой. Лицо стало серым, губы побелели.
— Это… откуда у тебя? — выдавил он, указывая на ключ.
— Из кармана твоей зимней куртки, Артём. Нашла случайно. А это, — я спокойно коснулась ладонью синей папки, — свежая выписка из реестра недвижимости. Может, объяснишь мне, каким чудесным образом половина квартиры моей бабушки Надежды теперь числится за Татьяной Сергеевной?
Он заметался по кухне, провёл руками по лицу, сглотнул и, кажется, попытался включить привычный приём: напасть первым, чтобы самому не отвечать.
— Марина, ты вообще не имела права лазить по моим вещам! Это незаконно! И ты всё неправильно поняла, это совсем не то…
— Не то? — я подняла на него взгляд. Слёз уже не было. Внутри всё будто выгорело, остался только ледяной, звенящий гнев. — Тогда расскажи, что именно я поняла не так. Ты тайно отсудил у меня половину моей же квартиры. Подал в суд какие-то липовые доказательства. То ли кого-то обманул, то ли купил. Перехватывал повестки, чтобы я ничего не узнала. А потом подарил эту долю своей маме. Где здесь пространство для другой трактовки?
Артём тяжело опустился на стул напротив меня. Я впервые видела его таким: не уверенным, не наглым, не привычно самодовольным, а жалким и испуганным. На висках у него выступили капли пота.
— Мама сказала… — пробормотал он, уставившись в пол. — Она настояла. Говорила, что ты в любой момент можешь вышвырнуть меня из дома ни с чем. Что нужны гарантии. Она пожилой человек, Марина, она волнуется за меня. За будущее Егора тоже. Мама объяснила, что так будет справедливо. Мы же семья. Значит, всё должно быть общее.
— Общее? — переспросила я очень тихо. — То есть ради спокойствия твоей матери ты решил меня ограбить? Татьяна Сергеевна за всю жизнь палец о палец не ударила, чтобы нам помочь. Только восемь месяцев выедала мне нервы, пока жила здесь. У неё есть собственная нормальная двухкомнатная квартира, в которой мы, между прочим, делали ремонт за наши деньги, пока она обитала у нас. Какие ещё гарантии ей были нужны?
— Я собирался тебе сказать… потом… когда всё успокоится, — забормотал он.
— Шесть недель, Артём. Дарственную оформили шесть недель назад. Ты молчал не потому, что ждал момента. Ты прекрасно понимал: я никогда не согласилась бы на этот абсурд. Поэтому выбрал самый мерзкий способ — украсть у меня за спиной.
И тут в прихожей резко хлопнула входная дверь. На пороге кухни появилась Татьяна Сергеевна — вернулась с дачи раньше, чем я ожидала. Она бросила взгляд на наши лица, потом на разложенные документы, на ключ, и мгновенно всё поняла. Платок на её голове дёрнулся, но растерянность длилась недолго. Уже через секунду она выпрямила спину, поджала губы и пошла в наступление.
— Значит, всё вскрылось, — произнесла она с вызовом. — Ну и прекрасно. Мне самой надоело это прятанье. Да, Марина, это я предложила так сделать. И считаю, что мы поступили совершенно правильно. Артём отдал этой квартире лучшие годы, он здесь ремонт делал, он содержит тебя и ребёнка. Наша семья имеет право на свою долю.