— Море? В ноябре? Мам, ты серьёзно? — Андрей даже не попытался скрыть раздражение. — Ты бы ещё путёвку на Северный полюс купила!
Он с размаху бросил рекламный проспект на кухонную клеёнку, прямо в мокрое пятно от чая. Бумажные волны на картинке мгновенно потемнели, вздулись и пошли пузырями.
Татьяна Юрьевна молча подцепила буклет двумя пальцами, вытянула его из лужицы и стала аккуратно промакивать полотенцем. Медленно, уголок за уголком.
— Пансионат «Чайка». Одесса. Заезд четырнадцатого, — произнесла она спокойно. — Двенадцать дней. Завтрак и ужин включены.
— Ещё и ужин! — Виктория насмешливо хмыкнула и придвинула к себе вазочку с сушками. — Татьяна Юрьевна, вы что, не понимаете? В ноябре там всё закрыто наглухо. Только ветер, чайки и пенсионерки в панамках. Такой сквозняк, что челюсть сводит.
— Ну и хорошо, — отозвалась Татьяна Юрьевна. — Зато никто не будет зудеть над ухом.
— Мам, ты не уловила главного, — Андрей сел напротив, переплёл пальцы и положил руки на стол, будто собирался проводить деловое заседание. — Мы с Викой двенадцатого едем в Луцк. Уже всё оплатили. Полина остаётся у тебя.
— У кого? — переспросила она.
— У тебя. У бабушки. Ты ведь бабушка, разве нет?
Татьяна Юрьевна повесила полотенце на ручку духовки. Потом поправила его. И ещё раз, хотя оно и так висело ровно.
— А меня спросить вы не подумали?
— Да что вас спрашивать, если вы всё равно всегда дома! — Виктория всплеснула руками, и одна сушка покатилась со стола. — Это не претензия, просто факт. Вы у нас как маяк: стоите на месте и светите.
— Маяк, значит, — тихо повторила Татьяна Юрьевна.
Она наклонилась, достала сушку из-под стола и положила её перед невесткой.
— Маяки, Вика, тоже иногда выключают. На ремонт.
В углу, возле холодильника, Владимир Николаевич доедал борщ. Он прихлёбывал с тем самым лёгким присвистом, который сопровождал каждый его обед все тридцать четыре года их брака. Но после слов жены ложка замерла у него на полпути.
— Пап, ну скажи ей хоть ты! — Андрей повернулся к отцу. — Какой ей отдых? Она до рынка маршруткой доедет — и уже вся зелёная выходит!
Владимир Николаевич опустил ложку на край тарелки, вытер усы газетой и посмотрел на жену так внимательно, словно только сейчас заметил её новую стрижку.
— Пусть едет.
Виктория застыла, не донеся сушку до рта. Андрей несколько раз моргнул.
— Пап, ты это сейчас серьёзно? А Полина?
— Полина ваша, — пробормотал Владимир Николаевич в тарелку. — Мы своего ребёнка вырастили. Вон он сидит, сушками хрустит.
— Вообще-то сушки ем я, — обиженно заметила Виктория.
— Тем более, — буркнул он.
Андрей резко поднялся. Табуретка противно скребанула ножками по линолеуму.
— Ясно. На старости лет решили устроить заговор. Вика, собирайся.
— Андрюша, чай же остынет…
— Не нужен мне твой чай! — сорвался он. — Ты три года про это море говоришь, мама. Три года! А как с внучкой посидеть, так у тебя вдруг чайки важнее!
Дверь хлопнула так сильно, что в серванте тонко звякнули чашки из свадебного сервиза — те самые, с золотой каёмкой, из которых за всю жизнь пили, наверное, два раза.
Владимир Николаевич молча доел борщ, сполоснул тарелку и ушёл в гараж, не добавив больше ни слова.
Татьяна Юрьевна ещё немного постояла посреди кухни, будто прислушиваясь к тишине. Потом прошла в спальню, подставила табуретку к шкафу и на верхней полке, за ровной стопкой наволочек, нащупала жестяную коробку из-под датского печенья — синюю, с нарисованными мельницами.
Три года она вязала на продажу носки и варежки. По сто гривен за пару. Каждую субботу она занимала своё обычное место на рынке возле остановки.