— Милочка, вы с чемоданом куда направляетесь? Для персонала вход со двора, я ведь уже говорила.
Я замерла на пороге собственного дома и не сразу сообразила, что эти слова адресованы мне. Передо мной стояла молодая женщина в облегающем чёрном платье и разглядывала меня с тем выражением, с каким смотрят на доставщика, перепутавшего подъезд. А у неё за спиной, в моей гостиной, сияли все люстры, негромко играл струнный квартет, и около сорока совершенно незнакомых людей под моими окнами весело чокались бокалами.
Книжная ярмарка во Львове завершилась на сутки раньше, чем предполагалось. Наш стенд разобрали уже в субботу, и я решила не оставаться в гостинице до утра, а взяла билет на вечерний поезд. Мне хотелось вернуться домой. В своё пространство. В тишину. К полкам с книгами, к чашке чая на веранде, где к вечеру древесина хранит тёплый запах прожитого дня.
Но тишины не оказалось. Вместо неё меня встретил приём.
— Будьте добры, объясните, что здесь происходит, — произнесла я, опуская чемодан на пол.
Женщина в чёрном устало выдохнула, словно я отняла у неё не меньше часа бесценного времени.
— Здесь закрытое семейное мероприятие. Годовщина. Если вы из обслуживающего персонала, проходите на кухню. Если ошиблись адресом — всего хорошего.
И тут из глубины зала появилась она. Валерия. Жена моего сына. В платье оттенка потемневшего золота, с идеальной укладкой, с бокалом в руке и кольцом на пальце — таким крупным, будто на тонкой фаланге устроилась спелая слива. Семь лет я видела эту улыбку. Семь лет делала вид, что всё терпимо.
Этот дом я купила в две тысячи четырнадцатом. На собственные деньги. За пять лет до того, как Дмитрий познакомил нас с Валерией и привёл её в семью. Издательство тогда наконец перестало дышать на ладан, и я впервые за долгое время позволила себе не тесную однокомнатную квартиру на окраине, а настоящий дом: с верандой, садом и отдельной комнатой, которую сразу отвела под библиотеку. Каждую картину здесь я вешала сама. Я знала, на какой ступени лестница отзывается скрипом, и почему по утрам в угловой спальне всегда прохладнее, чем в остальных комнатах.
Валерия лениво обвела гостиную бокалом, будто демонстрировала не мой дом, а удачно подобранные декорации.
— А, свекровь вернулась, — протянула она, и слово «свекровь» прозвучало почти как медицинское заключение. — Наталья Сергеевна, вы же должны были быть в отъезде до понедельника. Мы вас не ждали.
— Это заметно, — ответила я.
Распорядительница в чёрном переводила глаза с меня на хозяйку вечера, пытаясь понять, чьё распоряжение важнее. Валерия избавила её от необходимости думать.
— Кира, всё нормально. Это родственница. Где-нибудь разместится. — Затем она повернулась ко мне и заговорила тише, тем самым доверительно-резким тоном, которым особенно удобно унижать без свидетелей. — Только, пожалуйста, не выходите к гостям в таком виде. У нас люди из галереи, из фонда. Переоденьтесь во что-нибудь приличное. Или поднимитесь наверх и посидите там. Хорошо?
Квартет закончил одну мелодию и сразу перешёл к другой. Между нами протиснулся официант с подносом, и вместе с ним до меня донёсся запах трюфельного масла, дорогого сыра и чужих духов. Этот аромат пропитал комнаты, где обычно пахло бумагой, старым деревом и садовой зеленью. Мой дом вдруг стал пахнуть чужими деньгами — теми, которые никогда здесь не жили.
— Валерия, — сказала я настолько ровно, насколько могла. — Кто все эти люди?
— Наши друзья, — она едва заметно пожала плечами. — И партнёры Дмитрия. Наталья Сергеевна, правда, не сейчас. Я семь месяцев готовила этот вечер. Не надо устраивать сцен.
Семь месяцев. Она семь месяцев планировала приём в моём доме и ни разу не спросила разрешения. Ни одного звонка: «Можно?» Впрочем, «мамой» она меня никогда не называла. Всегда только «Наталья Сергеевна» — с мягкой, почти ласковой протяжностью, будто проверяла, насколько далеко можно растянуть чужое отчество, не разорвав приличия.
Я прошла в гостиную. Обслуживающий персонал расступался передо мной. Гости скользили взглядами по моему дорожному пальто, помятому после поезда, по чемодану на колёсиках, по седым волосам, собранным просто и гладко, без салонной укладки, — и тут же отворачивались. Я явно не вписывалась в их картинку.
И в этот момент я посмотрела на стену над камином.
Там всегда висел мой портрет. Не парадный, не роскошный — небольшой, камерный. Отец заказал его своему знакомому художнику к моему тридцатилетию. Женщина у окна, перед ней раскрытая книга. Единственная вещь, оставшаяся мне от отца, если не считать фамилии.
Портрета на месте не было.
Вместо него над камином висело огромное абстрактное полотно: жёлтые и красные пятна в массивной раме. Из тех картин, которые приобретают не потому, что на них хочется смотреть, а потому, что рядом с ними удобно произносить цену.
— Где портрет? — спросила я, даже не обернувшись.
— Какой ещё портрет? — Валерия уже отвлекалась, улыбаясь кому-то из гостей.
— Мой. Тот, что висел здесь. Женщина у окна.
— А, эта старая картинка? — Она небрежно повела рукой с бокалом. — Она совсем не подходила. Я убрала. Наталья Сергеевна, вы серьёзно сейчас собираетесь обсуждать какую-то картину? У нас гости.
Я положила ладонь на скатерть. На ту самую льняную, бабушкину, которую Валерия зачем-то вытащила из комода и постелила на фуршетный стол. Провела пальцами по знакомому узору. И вдруг поняла, что не плачу. Не дрожу. Внутри не было ни истерики, ни обиды — только пустота и удивительная ясность, как в комнате, из которой наконец вынесли всё лишнее.
Семь лет я повторяла себе: потерпи. Не превращайся в свекровь из анекдотов. Дмитрий счастлив — значит, молчи. Один раз я всё же попыталась поговорить. Сказала сыну по телефону: «Мне неприятно, когда Валерия распоряжается в моём доме так, будто он её». Он ответил: «Мам, не начинай. Она старается. Тебе просто одиноко». И я действительно не начала. Проглотила и это.
Но семь лет — это всё-таки семь лет. А чужое полотно на месте портрета, написанного по просьбе отца, — уже не вопрос удобства и не мелкая семейная шероховатость.
Официантка, проходя мимо, сунула мне в руки поднос с грязными бокалами:
— Женщина, отнесите на кухню, раз уж стоите без дела.
Я взяла у неё поднос спокойно.