И так же невозмутимо понесла его дальше — только вовсе не к кухне, а мимо неё, к лестнице, ведущей наверх. Пока шла, в голове билась одна-единственная мысль: куда исчезли мои двенадцать лет, прожитые в этом доме, и где, чёрт возьми, Валерия спрятала портрет, который писал для меня отец.
Поднос с бокалами я оставила на первой попавшейся тумбе в коридоре. Подниматься выше я не собиралась. Мне нужно было не это. Мне нужно было найти отцовскую картину.
Дверь в библиотеку оказалась не до конца закрыта. Я заглянула внутрь — и на несколько секунд просто застыла. Комната, которую я знала наизусть, исчезла. Полки, собранные мной годами по сериям, издательствам, любимым авторам, теперь зияли пустотами. Одни книги валялись неровными стопками прямо на полу, другие пропали без следа. Там, где раньше стоял мой письменный стол, красовалась барная стойка с бутылками шампанского. А на подоконнике, где всегда рос огромный фикус почти с меня ростом, теперь торчала нелепая пластиковая пальма в кадке.
— Что вы тут ищете?
Голос Валерии прозвучал за спиной. Она, конечно, пришла проверить, не забрела ли «обслуживающая женщина» туда, куда ей не положено.
— Своё, — ответила я, не оборачиваясь сразу. — Где мои книги? И куда делся стол?
— В гараже, — сказала она так просто, будто речь шла о старых коробках из-под обуви. — Всё ненужное я туда убрала. Дом надо было наконец привести в нормальный вид. Наталья Сергеевна, при всём уважении, вы жили не в доме, а в каком-то музее. Пыль, старые корешки, эта тяжёлая мебель непонятно каких времён… Гости бы решили, что у нас денег нет.
Я не стала ей отвечать. Развернулась и по внутренней лестнице спустилась в гараж.
Там горела тусклая лампа. В воздухе стоял запах бензина, сырого картона и пыли. Вдоль стены были сложены коробки — одна на другую, аккуратно, почти заботливо. Я пересчитала их взглядом. Двенадцать.
На каждой чёрным маркером была выведена её рука: «книги», «старьё НС», «на выброс?».
На выброс. Ещё и с вопросительным знаком. Словно она великодушно советовалась сама с собой, разрешить мне сохранить остатки моей жизни или всё-таки выбросить.
В самой верхней коробке лежал портрет отца.
Стекло, к счастью, не разбилось. Зато раму стянули скотчем наискосок — значит, когда снимали со стены, обо что-то ударили. Женщина у окна смотрела на меня из картонного ящика с надписью «старьё». Я осторожно вынула портрет, провела ладонью по запылённому стеклу. Пальцы предательски дрогнули. Не от беспомощности. От злости. От той самой злости, которая не рвётся криком наружу, а, наоборот, становится ледяной, тихой и опасно точной.
Двенадцать лет назад я привезла сюда всё, что составляло мою жизнь. Рукописи первых авторов, которых я когда-то вытянула из полной неизвестности. Отцовские письма. Фотографии Дмитрия — маленького, без передних зубов, в смешной панамке, с липкими от мороженого руками. Всё это теперь стояло в гараже, помеченное как «старьё НС», между зимними шинами, ведрами, лопатами и садовыми граблями.
Сверху вдруг грянул тост. Голос Валерии, усиленный микрофоном, разлился по дому слишком громко и торжественно:
— Друзья! Спасибо, что вы сегодня собрались в нашем доме! В доме, где каждая деталь наполнена любовью, вкусом и теплом…
В нашем доме.
Она даже микрофон где-то раздобыла.
Я поднялась обратно, прижимая портрет к себе. Прошла не в гостиную и не к гостям, а в кабинет — маленькую комнату рядом с прихожей. Единственное помещение, до которого Валерия не добралась. Просто потому, что дверь закрывалась на электронный замок, а ключ-карта была только у меня.
Внутри всё осталось на своих местах. Мой настоящий рабочий стол. Сейф с документами издательства. Компьютер. Папки с договорами. Именно здесь я подписывала контракты, которые приносили двадцать миллионов гривен годового оборота. Здесь разговаривала с авторами, принимала решения, спорила, отказывала, соглашалась. Это было пространство, куда её самоназначенная власть не проникала.
Я села за стол, достала телефон и открыла электронный кабинет реестра прав на недвижимость. Выписка нашлась за несколько секунд. Всё было ровно так, как и должно было быть: единственный собственник — я. Дата регистрации права — две тысячи четырнадцатый год.
Я сохранила документ в галерею одним движением. Человек, который много лет ведёт бизнес, не надеется на память и чужую порядочность. Документы всегда должны быть под рукой. Это не осторожность. Это привычка выживать.
Дверь резко распахнулась без стука.
На пороге стояла Валерия.
— Вот вы где, — произнесла она, окидывая взглядом кабинет. — Как вы сюда вошли? Эта дверь всегда закрыта.
— У меня есть ключ, — спокойно сказала я и подняла тонкую белую карту между пальцами.
Она сразу протянула ко мне руку. На пальце блеснуло кольцо.
— Отдайте. Это рабочее помещение. Посторонним сюда нельзя.
И вот тогда я впервые за весь вечер улыбнулась. Не натянуто, не вежливо. По-настоящему.
— Валерия, — сказала я ровно. — Это мой кабинет. В моём доме. А посторонняя здесь — ты.
Она замерла.
Всего на миг в её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Ещё не понимание, нет. Скорее первое предчувствие, что привычный сценарий может дать сбой. Но уже через секунду лицо снова стало жёстким. Такие, как она, не отступают после одной фразы. Они просто повышают ставку.
— Вы устали с дороги, — процедила Валерия, поправляя идеально уложенные волосы. — Дмитрий! — крикнула она в коридор. — Дмитрий, забери свою маму, она мне мешает.
Ключ-карту я убрала в карман пальто. Не отдала. Маленький прямоугольник пластика внезапно казался не просто пропуском в кабинет, а единственной видимой границей между мной и теми, кто уже решил, что меня можно вычеркнуть.
Портрет я поставила на стол лицом к двери. Женщина у окна снова смотрела в комнату. И впервые за этот вечер мне стало чуть легче: будто я больше не стояла одна против сорока чужих людей в собственном доме.
В коридоре раздались шаги сына. Неторопливые. Неуверенные. Так идут не для того, чтобы защитить, а чтобы уговорить того, кого легче всего уговорить.
Дмитрий вошёл, прикрыл за собой дверь и первым делом посмотрел не на меня. На жену.
— Мам, привет, — сказал он таким тоном, будто мы случайно встретились у полки с хлебом в супермаркете. — Ты почему раньше приехала? Мы бы тебя встретили.
— Встретили бы, — повторила я. — У служебного входа, со стороны двора?
Передо мной стоял мой сын. Тридцать четыре года. В новом костюме, которого я раньше не видела и точно не покупала. С бокалом в руке, который он держал так старательно, словно позировал для фотографии в дорогом журнале.
Я растила его одна. По ночам читала чужие рукописи, правила тексты, писала письма авторам, а утром вела его в садик. Вечером — на музыку, к врачу, на занятия, куда угодно, лишь бы у него было больше возможностей, чем было у меня. Он был причиной, по которой я столько лет держалась, работала, не позволяла себе развалиться.
И теперь он стоял передо мной в моём же доме и не мог решить, чью сторону выбрать.
— Мам, ну зачем ты сразу так? — Дмитрий поморщился. — Валерия правда старалась. Сегодня важный вечер, здесь нужные люди. Давай ты просто не будешь сейчас портить праздник.