— Это моя личная собственность. Приобретена до брака. Семь лет ты держалась так, словно наследство уже оформлено на тебя. Только для наследства, милая, требуется одно важное условие. Моё отсутствие. А я, как можешь убедиться, жива, здорова и домом своим распоряжаюсь сама.
Я обернулась к собравшимся и сказала тем же ровным тоном, каким сообщают о начале спектакля:
— Вечер на этом завершён. Пожалуйста, допейте, что у вас в бокалах, и разъезжайтесь. Такси удобнее вызывать с веранды, там связь лучше. Кейтеринг пусть доработает оплаченное время — раз деньги внесены, пусть не пропадают. А вот счёт за сегодняшний самовольный праздник будет выставлен тому, кто его организовал.
Я спустилась вниз и подошла к распорядительнице. Кира стояла у стены, белая почти в тон своим идеально выглаженным скатертям.
— Кира, к вам претензий нет, вы выполняли работу, — сказала я негромко. — Но акт, чеки и полный список услуг отправите мне на электронную почту. Всё, что здесь передвигали, снимали, вешали и портили, будет учтено отдельно. И треснувшая рама портрета — тоже.
— Разумеется, — едва слышно ответила она. — Простите.
Валерия почти сбежала со ступеней. Микрофон выскользнул у неё из руки, упал на ковёр и глухо ударился.
— Ты не смеешь! — её голос сорвался с привычного начальственного тона на тонкий визг. — Это же позор! Перед всеми! Дмитрий, скажи ей хоть что-нибудь!
Дмитрий стоял у камина, прямо под чужой жёлто-красной мазнёй, и смотрел на меня так, будто видел впервые. Возможно, так оно и было. Он приоткрыл рот, потом снова сомкнул губы. И промолчал.
— Именно, — тихо сказала я Валерии. — Перед всеми. Ты семь лет всё делала именно так. При гостях распоряжалась, при подругах меня одёргивала, при этих людях называла мой дом своим. Тебе нравилось играть на публику. Я всего лишь впервые приняла твои правила.
Я подошла к камину и сняла со стены эту дорогую абстракцию. Она оказалась удивительно лёгкой — как многие вещи, за которые платят много, но которые ничего не весят. Я осторожно поставила её к стене оборотной стороной наружу. На освободившийся крюк пока нечего было вернуть: портрет оставался внизу. Но сам крюк снова принадлежал мне, и этого на тот момент хватило.
Люди начали расходиться. Быстро, почти бесшумно, не встречаясь со мной глазами, как уходят с чужого стыда, в который случайно оказались втянуты. Женщина из благотворительного фонда, проходя мимо, остановилась на секунду и прошептала:
— Простите нас. Мы правда не знали.
Я только кивнула. По крайней мере, она нашла в себе силы извиниться.
Минут через двадцать в доме остался лишь звон тарелок и бокалов — сотрудники кейтеринга собирали оборудование, — да трое: я, мой сын и его жена.
Валерия опустилась на диван и мяла в пальцах салфетку. От уверенной хозяйки вечера в ней не осталось почти ничего. Только злость, растерянность и обида.
— Ты специально тянула, — процедила она. — Ждала, пока соберутся все, чтобы устроить это…
— Нет, — ответила я, проводя ладонью по смятой скатерти. Моей. Бабушкиной. — Всех собрала ты. Я просто вернулась к себе домой.
Я поднялась в кабинет, забрала портрет, спустилась обратно и поставила его на каминную полку, прислонив к стене под пустым крюком. Женщина у окна, с раскрытой книгой в руках, снова смотрела в зал. Мне показалось, отец был бы доволен.
Дмитрий наконец заговорил:
— Мам… зачем было так жёстко? Можно же было подняться наверх и поговорить без гостей.
Я долго смотрела на сына. И именно тогда поняла: самым тяжёлым в этом вечере была не Валерия. С ней всё было ясно. Тяжелее всего оказалось услышать от него это: «зачем так жёстко». Не «прости, мама». Не «я ошибся». Не «я должен был остановить её». Снова виноватой выходила я.
— Дмитрий, — сказала я спокойно. — Поезжай домой. В свой дом. Вы ведь снимаете квартиру на улице Грушевского? Вот туда и езжайте. А ключи от этого дома оставь на тумбочке.
С тех пор прошло два месяца.
Дом снова пахнет книгами, деревом и садом после дождя. Фикус вернулся на своё место на подоконнике в библиотеке. Полки я переставила заново — сама, одну за другой, точно так же, как делала это двенадцать лет назад. Пластиковую пальму отдала соседке; она долго смеялась и сказала, что поставит её на балконе «для настроения». Абстракцию Валерия забрала через курьера. Даже не позвонила. Просто прислала человека с чехлом и распиской.
Портрет отца снова висит над камином. Раму я восстановила за собственный счёт. А Валерии отправила заказным письмом счёт на семьдесят две тысячи гривен — за испорченное, перевешенное, сдвинутое и за весь этот самовольно устроенный приём. Она, конечно, ничего не оплатила. И вряд ли оплатит. Но дело, как ни странно, было совсем не в деньгах.
Дмитрий звонит раз в неделю. Разговоры короткие, осторожные, будто мы оба идём по тонкому льду.
— Как ты, мам?
— Нормально, сынок.
О том вечере мы не сказали ни слова. Ни разу. Валерия со мной не общается совсем. Вычеркнула меня так, будто это я ворвалась к ней в квартиру, развесила свои картины и начала командовать её гостями. В прошлое воскресенье Дмитрий приехал один. Без неё. Постоял на веранде, посмотрел на сад, помолчал. Потом уехал. И мы оба прекрасно понимаем: между нами появилась трещина, которую бабушкиной скатертью уже не прикроешь.
Соседи, которым Валерия успела разослать приглашения, теперь здороваются со мной иначе. С подчеркнутым уважением и такой же подчеркнутой осторожностью. Одни явно считают, что я наконец поставила зарвавшуюся невестку на место. Другие, наверное, думают, что я при живом сыне устроила публичную расправу и теперь останусь одна в большом доме — со своими книгами, портретами и железным правом собственности.
Иногда вечерами я сама не могу понять, кто из них ближе к истине.
Дом остался моим. Портрет вернулся на своё место. Достоинство я тоже сохранила. Только сын приезжает раз в неделю, стоит на пороге и уезжает, не соглашаясь даже на ужин.
Я разгладила ладонью бабушкину скатерть, налила себе вина в тот самый бокал, из которого в тот вечер пили чужие люди, и села у окна — почти так же, как женщина на портрете за моей спиной.
И всё думаю: я была права, что не пожалела Валерию перед этой публикой? Или всё-таки стоило увести разговор в другую комнату — без гостей, без охраны, без свидетелей?